Читать книгу - "Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени"

привыкнуть, для Бодлера – колыбель новой Красоты. А бесчувственные доктринеры, которые этого не принимают и постоянно размышляют над историей греков и римлян, запираются в «башне без окон» своей системы, «проклиная жизнь и природу»[189].

Что порицает Бодлер в этих доктринерах? Неспособность их пальцев «ловко пробегать по бесконечной клавиатуре соответствий (correspondances)»[190]. Его сонет «Соответствия» (Correspondances), опубликованный два года спустя, имеет широкий диапазон прочтений – от мистики Сведенборга до синестезии, от поэтического воображения до символизма. В этой статье предлагается еще одна точка зрения: космополитизм, обладая которым человек видит одновременно «гармонию вселенной» и «многогранную реальность», то, что мир состоит из бесконечного числа уникальных вещей, каждая из которых сама по себе отдельная вселенная – и при этом фрагмент, единичный, беспримерный. Бродя по залам Всемирной выставки, Бодлер, вероятно, чувствовал себя так, словно совершает кругосветное путешествие. Миллионы предметов, расположенных рядом друг с другом, близко друг к другу: паровые двигатели и ткани, сельскохозяйственные орудия и портновский инвентарь, лабораторные приборы и оружие, фотоаппараты и сапожные инструменты. Каждый предмет и представляет здесь самого себя, и требует особого внимания, и обещает целый отдельный мир тому, кто перед ним остановится. И при этом все они подчиняются одной и той же великой воле, одному великому организующему принципу. Это уже не гегелевский мировой дух, а надвигающаяся глобализация, которая развивается благодаря всеобъемлющей телеграфной системе, железным дорогам, банковской системе, торговле и прессе. Отделения, группы, отделы и секции образуют единую, всеохватывающую сетчатую структуру, или, скорее, систему ячеек, в которой у всего есть свое место. Что в эту систему не вписывается – то, вероятно, и не существует. «Бесконечность взаимосвязей» – сетчатая структура части и целого. «Время превращается в пространство»[191], – напишет обожаемый Бодлером Вагнер в «Парсифале». Далекое становится близким, делая относительным само время. Всемирная выставка столь же мистична, сколь рациональна и практична.

III

Мы ничего не сумеем толком разрушить, если не разнесем до основания и сами развалины! Однако я вижу для этого лишь один путь – воздвигнуть взамен великолепные и весьма благоустроенные здания[192].

Альфред Жарри. Убю закованный

Гамлет

Надар сделал несколько снимков Бодлера. На одном из них, сделанных в 1855 году, поэт стоит, засунув руки в карманы, и, слегка повернувшись верхней частью туловища вправо, смотрит прямо перед собой.

Судя по его взгляду, он и присутствует, и отсутствует одновременно. Выражение его лица как бы говорит о том, что, где бы его ни снимали, сам он никогда не будет запечатлен. Фотография способна передать лишь его неуловимость.

Шесть или семь лет спустя, примерно в 1862 году, Этьен Карья – в 1872-м он сделает культовый снимок 17-летнего Рембо – тоже сфотографировал поэта.

На этом снимке Бодлер не прячется. На его лице читается свинцовая усталость, словно он несет бремя, которого ему никогда не сбросить. В октябре 1857 года Бодлер ужинал в кафе «Риш». По словам братьев Гонкур, сидевших за соседним столиком, на нем не было ни галстука, ни воротничка, и он был выбрит наголо – как будто его готовили к гильотине. На снимке Карья тоже есть такие знаки. Больше всего поражает полное отсутствие воли к жизни. Но при этом, в отличие от портрета Надара, тут он очень даже присутствует. Создается впечатление, что он уже не в силах выбраться из пропасти, разверзшейся в его собственной душе. «Я – сердца своего вампир, / Глядящий с хохотом на мир / И сам бессильный улыбнуться»[193], – писал он еще в 1855 году (Héautontimorouménos[194]). Это заставляет вспомнить «Гамлета» – даже тем, кто не знаком с семейной историей Бодлера.

Его судьба действительно похожа на судьбу Гамлета. Когда ему было шесть лет, 10 февраля 1827 года умер его отец. Его мать никогда по-настоящему не любила своего мужа, который был старше ее на 35 лет, и, не успел истечь срок ее траура, завела роман и вышла замуж за подходящего ей по возрасту Жака Опика, военного офицера, а затем генерала и политика. 8 ноября 1828 года они поженились, и Опик стал отчимом Бодлера. Юный Бодлер всегда ненавидел его; однажды его видели с винтовкой в руках, – он якобы хотел убить Опика, и в 1848 году на баррикаде он кричал: «Смерть генералу Опику!» Свою фамилию Бодлер предпочитал возводить к слову badelaire, означающему кинжал со слегка изогнутым лезвием[195], – уж наверное, он хотел бы, как кинжал, покончить со своим отчимом, потому что Опик как бы «похитил» его мать. Но те полтора года, что отделяли смерть отца от нового замужества матери, мать и сын провели еще вдвоем. Позже Бодлер будет вспоминать это время как «рай безгорестный младенческих утех»[196] (Moesta et errabunda[197]); к этому периоду жизни поэта отсылает и написанное в 1859 году стихотворение «Лебедь» – образом Андромахи, вдовы Гектора. Это райское состояние для Бодлера было тесно связано с Парижем конца 1820-х, который к 1859 году был в самом разгаре сноса и разрушения Османом. Район Дуайен, площадь Карусель – райское прошлое, когда город казался таким же нетронутым, как отношения между матерью и сыном, в которые еще не вмешался отчим.

Феликс Надар. Бодлер. Ок. 1855 г.

Этьен Карья. Бодлер. Ок. 1863 г.

Барон Осман и генерал Опик: один разрушает город, другой – эмоциональный рай. Однако чувство, в противоположность городу, оказалось устойчивым: город меняется быстрее, чем сердце человека, пишет Бодлер. Его восхищение матерью, теперь соблюдавшей дистанцию, не уменьшилось, но из-за «неверности» матери это чувство лишилось своего адресата. Это меланхолия: «Париж меняется – но неизменно горе»[198].

Параллель с Гамлетом еще сильнее бросается в глаза в длинном письме, которое Бодлер написал матери 6 мая 1861 года: «В детстве я одно время страстно любил тебя; не бойся, выслушай меня и читай дальше. Я никогда не говорил с тобой об этом. Помню одну поездку в фиакре; ты вышла из больницы, куда тебя отправили, и, чтобы дать мне знак, что ты думала о своем сыне, показала мне несколько рисунков пером, которые сделала для меня. Ты думаешь, у меня отвратительная память? Много позже – площадь Сент-Андре-дез-Ар и Нейи. Долгие прогулки, вечное нежничанье! Я помню набережные, такие печальные ночью. Ах! Это были великолепные времена материнской нежности. Прости, что я называю эти времена великолепными; для тебя, бесспорно, это было плохое время. Но я всегда жил в тебе; ты была только моей. Ты была для меня кумиром и другом одновременно»[199].

Одним из важных пространств его симбиоза с