Читать книгу - "Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени"

калейдоскопа помогают человеку воспринимать бесконечное умножение видений, которые предстают перед ним, как все более естественное и самоочевидное. Глядя в калейдоскоп, невозможно зафиксировать ни одной фигуры, потому что зрелище при малейшем колебании мгновенно меняется, так что оно никогда не бывает ни полным, ни окончательным. Каждая часть его резко пересекается с остальными, и поэтому, хотя композиция кажется гармоничной, у нее нет центра; невозможно выделить ни одного элемента, на который можно было бы визуально нанизать все остальное. Это зрелище фрагментированное, вырезанное из окружающей среды. Пассажиры в омнибусе, подобно фигурам в калейдоскопе, замечают друг друга лишь на мгновение. Для созерцателя другие люди – мимолетное зрелище, на лице ни одного из них он не способен задержаться надолго.

Каким бы волшебным ни было воздействие калейдоскопа, он тоже инструмент бездушного механизма. У Эдгара Аллана По он вызывал такое отвращение, что тот в эссе «Философия обстановки» (The Philosophy of Furniture) объяснял изобретение калейдоскопа попыткой сэкономить на мышлении, а воображение (fancy) сделать экономичным – чтобы в результате акционерные общества смогли извлечь из всего этого выгоду. Великих чувств, которых не хватало Стендалю, тоже напрасно ждать, глядя в калейдоскоп. На смену им пришло однообразие кратковременных впечатлений.

Всемирная выставка

В 1798 году в Париже состоялась первая выставка продукции французской промышленности. За нею до 1849 года последовало еще 10 национальных выставок, частью в Лувре, частью на площади Согласия, а также на Елисейских Полях[185]. Тогда они еще не выходили за пределы Франции. Но после первой Всемирной выставки в Лондоне в 1851 году Наполеон III захотел легитимизировать свое императорство проведением Всемирной выставки во Франции, поэтому в 1855 году Франция приняла следующую, вторую Всемирную выставку. За нею последовала, также в Париже, Всемирная выставка 1867 года, далее, организованные уже республикой, Всемирные выставки 1878 и 1889 годов (Эйфелева башня по сей день напоминает о последней), завершающая выставка столетия прошла в 1900-м.

На выставке 1798 года свою продукцию представили 110 экспонентов, и на последующих национальных выставках число их оставалось значительно меньше тысячи. Однако на Всемирной выставке 1855 года, которая продолжалась с 15 мая по 15 ноября, ситуация кардинально изменилась. Она стала подобной огромному калейдоскопу. Перечислить всех участников оказалось невозможным даже в собственном каталоге мероприятия – от издания к изданию их число возрастало. Число экспонентов из Франции (включая Алжир и колонии) составило 9237 по первому изданию и 10 691 по второму изданию каталога, а число экспонентов из других стран – 8742 по первому изданию и 10 148 по второму. Но и эти цифры неточны; более поздние подсчеты показали, что в общей сложности свою продукцию представили 23 954 экспонента, а число посетителей составило 5 162 330 человек.

Необозримо огромным было не только число участников, но и количество представленных предметов, тем и направлений. Это требовало безупречной организации, и выставка стала тому примером. Организаторы как будто взяли за основу структурное построение прусской армии, реорганизованной в 1813 году после поражений, нанесенных Наполеоном. Или, что кажется еще более очевидным, систематизацию Гегелем «Лекций по философии всемирной истории». Основу книги Гегеля составляют части; части состоят из разделов, разделы – из глав, а главы – из подглавок. Выставка была построена аналогично. Она состояла из двух крупных отделений (division): промышленных изделий (Produits de l’industrie) и предметов искусства (Œuvres d’art). Отделения были разбиты на группы (groupe): первое состояло из семи групп, второе – из одной. Группы разделялись на классы (classe): первая группа состояла из 27 классов, вторая – из трех. Каждый класс делился на секции (section). Первый класс состоял в общей сложности из 220 секций, второй – из семи. Держа в руках почти 500-страничный каталог, посетители могли легко ориентироваться и находить то, что их интересовало. Например, тот, кто интересовался различными паровыми двигателями, посещал секцию 6, которая была отнесена к отделению 1, группе 2, классу 4. Тот, кто интересовался табаком, опиумом и другими наркотиками, должен был пойти в отделение 1, группу 3, класс 10, секцию 8. Все, кто интересовался фотографией, впервые представленной здесь в виде секции, и работами Надара, получившего вместе с братом золотую медаль, шли в отделение 1, группу 7, класс 26, секцию 4. И так далее. А тем, кто интересовался только изобразительным искусством, тоже было легко: от Дворца промышленности, который стоял на месте нынешнего Гран-Пале и был длиной почти в километр, им нужно было дойти пешком до отдельного здания на проспекте Монтень – Нового дворца изящных искусств, где было представлено второе отделение выставки. Оно состояло из единственной группы – изящных искусств (Beaux-Arts), разделенной на три класса: первый – живопись, графика и литография; второй – скульптура и медальерное искусство; третий – архитектура.

Бодлер был одним из более чем 5 миллионов посетителей. Он тоже написал о выставке – но только о той ее части, что была посвящена изобразительному искусству. Он не распространялся, видел ли он остальную часть выставки, но то, как он отозвался о художественном отделе, свидетельствует в пользу того, что он, несомненно, внимательно осмотрел все. Рассказывая об этом разделе Всемирной выставки, он формулирует точку зрения, предвосхищающую появление всемирной сети: все может быть связано со всем. Это, в свою очередь, относится главным образом к первому крупному отделению выставки. Действительно, точно так же как «в природе… есть почитаемые и менее почитаемые растения, священные и не столь священные животные, остроумные и не столь остроумные формы», так и среди народов есть более возвышенные и менее возвышенные. Тем не менее различные нации «чудесным образом дополняют друг друга в гармонии Вселенной»[186]. Все нации самим своим существованием в равной степени составляют часть планеты Земля, и каждая вносит тот или иной вклад в то, чтобы сделать Землю такой, какая она есть. Что это значит для искусства? Что нет иерархии, нет единственного совершенного идеала, к которому должен стремиться каждый. Так называемая мода на японизм пока не началась, далеко еще и до того, как европейские художники станут искать источник вдохновения в искусстве Африки или Океании. Но Бодлер, в том числе и благодаря Всемирной выставке, как будто предвидел все это. Поэтому он мог написать, что даже необычный, причудливый китайский артефакт тоже является частью «всемирной красоты»[187]. Критик же, добавляет он, чтобы видеть красоту в странном и необычном, должен относиться с пониманием и к тому, что поначалу режет глаза, и приобрести «божественную способность совершенного космополитизма»[188]. Человека, оказавшегося в чуждой ему среде, поначалу беспокоят новые формы архитектуры, его тревожит растительность, с которой он раньше не сталкивался, но рано или поздно в нем просыпается симпатия (la sympathie), и вскоре все его видение меняется. Он будет восприимчив к новым ритмам, к новым гармониям и даже сожжет за собой все, что раньше ему исключительно нравилось и что он отождествлял с Искусством и Красотой. Это явление, новое во всех отношениях, к которому, казалось, невозможно