Читать книгу - "Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени"

и тлеющего под ним хаоса. Флобер еще в 1842 году писал в письме: «Ты родился в счастливое столетие: железные дороги бороздят пространства; плывут битумные облака и падает дождь из бурого угля, есть асфальтовые тротуары и деревянные мостовые, тюрьмы для несовершеннолетних преступников и сберегательные кассы для бережливых служанок, чтобы они могли немедленно разместить в надежном месте все, что украдут у своих хозяев» (письмо Эрнесту Шевалье, 19 марта 1842 года)[171]. Это счастливое столетие – эпоха современного капитализма, в котором все подчинено практической цели. Используя аналогию Жоржа Батая, XIX век выбрал плотины вместо версальских фонтанов – развитие производительных сил вместо удовольствий[172]. Конечно, от удовольствий этот век не отказался, но в соответствии с логикой утилитаризма работали и они. Альфред де Мюссе писал: «Я делаю то-то и то-то, значит, я развлекаюсь. Я заплатил столько-то золотых, значит, я чувствую столько-то удовольствия»[173]. Стремление к достижениям преобладает над всем, капитализм окутывает все, подобно огромной паутине. Всех подавляет идея и переживание времени, пишет Бодлер; и есть только два способа забыть этот кошмар, добавляет он, – либо за счет наслаждения, либо благодаря работе. «Наслаждение изматывает. Работа укрепляет. Давайте выбирать»[174]. Удовольствие – целиком отдаться моменту, который ведет к самопожертвованию. Работа – спастись монотонностью от непредсказуемости. Это делает тебя сильным, говорит Бодлер. Но сильны и шахтерские лошади, которые всю жизнь ходят туда-сюда по одному и тому же пути.

В таком духе был перестроен и Париж. В результате новый Париж стал не только более здоровым, чистым и просторным, чем старый, но и более прозрачным и проницаемым. Благодаря недавно созданным бульварам изолированные до тех пор пригороды стали частью кровеносной системы Парижа. Город стал быстрее: с 1852 года на новых бульварах, впервые в мире вымощенных асфальтом, смогли быстрее ездить омнибусы, кареты, одноконные экипажи, грузовой транспорт; ближе к концу 1850-х годов стали задумываться о возможности подземного транспорта, и в 1898 году, после долгого планирования, было начато строительство метро.

В результате общего ускорения на все оставалось меньше времени. На то, что раньше можно было основательно рассматривать, теперь нельзя было тратить более одного беглого взгляда. «Современность – преходящее, кажущееся, случайное»[175], – писал Бодлер. Особенно если человек несется на омнибусах. С 1828 года проблему транспорта во все разраставшемся Париже решали омнибусы, которые только за первые полтора года перевезли 22 миллиона человек. К 1829 году 10 компаний обслуживали 34 маршрута. В 1855 году их пассажиропоток составлял 75 миллионов, к 1860 году он вырос до 110 миллионов, в среднем 300 тысяч пассажиров в день[176]. Согласно «Очеркам Боза» (Sketches by Boz) Диккенса, написанным в 1833–1836 годах и публиковавшимся в периодике с продолжением (подзаголовок: «Картины повседневной жизни и обычных людей» – Illustrative of Every-day Life and Every-day People), омнибус не только ускорил смену видов на улицах, но и оказал решающее влияние на взаимоотношения между людьми (пассажирами). В то время как в старых экипажах пассажиры надолго оставались запертыми вместе и были вынуждены знакомиться, терпеть причуды друг друга, выслушивать жизненные истории друг друга, в современном омнибусе, который в пределах города меняет пассажиров на каждой станции, такое немыслимо: «Ничего подобного не грозит вам в омнибусе; и тут уж вы не соскучитесь. Пассажиры меняются столь же часто, как узоры в калейдоскопе, и хотя в них меньше блеска, зато они куда занимательней. Насколько нам известно, не было случая, чтобы человек заснул в омнибусе. А что до длинных историй – кто же отважится, сидя в омнибусе, рассказывать истории?»[177]

Всего через 10 лет, в 1845 году, Фридрих Энгельс сообщил о подобном опыте, пережитом в Лондоне: «…эти лондонцы должны были пожертвовать лучшей частью своей человеческой натуры, чтобы добиться всех тех чудес цивилизации, которыми кишит их город <…>. Уже в уличной толчее есть что-то отвратительное, нечто возмущающее человеческую натуру. Разве все эти сотни тысяч людей всех классов и всех сословий, протискивающиеся в этой толпе, разве все они – не люди, наделенные одними и теми же свойствами и способностями, а также одним и тем же стремлением стать счастливым? <…> И все же они мчатся друг мимо друга, словно нет у них ничего общего, словно нет им друг до друга дела, и все же единственное их согласие – молчаливый уговор, что каждый будет держаться той стороны тротуара, что справа от него, чтобы два несущихся друг навстречу другу потока не препятствовали друг другу; и все же никому не приходит в голову удостоить других хотя бы взгляда»[178].

Вальтер Беньямин процитировал эти слова Энгельса в статье «О некоторых мотивах у Бодлера» (Über einige Motive bei Baudlaire), усматривая разницу между Энгельсом и Бодлером в том, что, в то время как Энгельс, приехавший из провинциальной Германии, находил суету лондонского мегаполиса противоестественной, для Бодлера столичная суета была так естественна, что даже не побуждала его рисовать картины парижской жизни в стихах или стихотворениях в прозе[179]. Энгельс видит большой город; Бодлер же смотрит глазами большого города, отождествляя себя в душе с больши́м городом, действующим как наркотик. В одном из фрагментов «Заметок» он пишет о «религиозном опьянении больших городов» и продолжает: «Я – это все, все – это я. Круговорот»[180]; и в стихотворении в прозе «Толпы»: «Многолюдие, одиночество – разные названия одного и того же…»[181] «Я», каким бы суверенным оно себя ни считало, находится во власти анонимной толпы: принимает или отвергает то же, что и она; когда человек думает, он продолжает думать мысли, уже переваренные другими, чтобы затем передать их дальше. В утопическом рассказе Mellonta tauta Эдгар Аллан По представил себе мир 2848 года: «Как я рада, дорогой друг, что мы живем в истинно просвещенный век, когда отдельная личность ничего не значит. Подлинное Человеколюбие заботится только о массе»[182]. Нужды заглядывать так далеко, конечно, не было. Хватило и полутора столетий для того, чтобы дигитализация стала органической частью восприятия каждого из нас, предпосылки же для нее стали складываться уже в первой половине XIX века. «Я» все менее способно отличать, отделять себя от «не-Я»; если человек смотрит вокруг, он, конечно, смотрит собственными глазами, но видит все-таки глазами круговорота, толпы. У него глаза мегаполиса. А они таковы, как их описывает Диккенс: калейдоскопические.

Калейдоскоп, запатентованный в Англии в 1817 году, разошелся в Лондоне и Париже тиражом в 200 тысяч экземпляров за три месяца[183]. На первый взгляд, это детская игрушка, на самом деле – пример функционирования современного зрения. В эссе «Мораль игрушки» (Morale du jou-jou), опубликованном 17 апреля 1853 года в Le Monde, Бодлер писал о стереоскопе и фенакистоскопе, ставших дальнейшим развитием калейдоскопа, что эти игрушки были «первым приобщением ребенка к искусству» и что для ребенка это «первое метафизическое искушение»[184]. Абстрактные узоры