Читать книгу - "Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени"

только одна газета – La Presse, основанная Эмилем де Жирарденом в 1836 году. Она ввела в обиход фельетон, или подвальную статью, и в том же году стала публиковать с продолжением «Старую деву» Бальзака.

В «Утраченных иллюзиях», опубликованных год спустя, Бальзак пишет, в том числе и на основании собственного опыта: «Начиная с 1816 по 1827 год, до той поры, когда литературные кабинеты, открытые сначала лишь для чтения газет и журналов, стали за известную плату давать на прочтение книжные новинки и когда нажим налоговой системы на периодическую печать породил в ней отделы объявлений, книжной торговле не оставалось иного пути для публикаций, как включать их в текст статьи, либо печатать в виде фельетона, или даже среди основного материала газеты. До 1822 года французские газеты выходили в листах небольшого размера, и самые крупные из них едва превышали размеры малой прессы наших дней»[150].

Journal des débats, номер от 7 июня 1843 г.

Жирарден старался увеличить тираж и читательскую аудиторию La Presse, публикуя много рекламных объявлений. В качестве приложения к газете в ноябре 1842 года появился Bulletin des Tribunaux, рекламировавшийся на брандмауэре площади Карусель, конкурент газеты с похожим названием и назначением – Gazette des Tribunaux (Стендаль с насмешливым презрением упоминал о ней в «Красном и черном» в 1830 году, а 21 августа 1857 года она сообщила о судебном процессе против Бодлера из-за «Цветов зла»). Gazette, выходившая с 1 ноября 1825 года, тоже размещала материалы о судебных слушаниях – Виктор Гюго и Бальзак заимствовали с ее страниц не одну тему. Последняя, четвертая, страница Gazette des Tribunaux была так же забита рекламной, как и в Journal, – в одной колонке читателей привлекал лабиринт уголовных дел, в другой – лабиринт повседневных забот. Все были в восторге. Бодлер тоже. Его статья о Салоне 1846 года «О героизме в современной жизни» одной из первых обратила внимание на то, что у современной эпохи, многими осуждаемого прозаического мира, есть не одни только отрицательные стороны. Если абсолютной и вечной красоты не существует – а Бодлер исходит именно из этого, – то у каждой эпохи должна быть своя особая красота, отличная от красоты других времен. «Прежде чем доискиваться, в чем состоит эпическая сторона современной жизни, и доказывать на примерах, что и нашей эпохе присущи высокие стремления, мы возьмем на себя смелость утверждать: поскольку всем векам и всем народам была присуща своя красота, то, следовательно, и мы не обделены ею»[151].

Какова же эта красота? Соответствующая «нашей болезненной эпохе»[152]. Например, черный костюм и редингот, выражающие общее, свойственное всем состояние души: «К тому же заметьте, что фрак и сюртук обладают не только политической красотой, отражающей всеобщее равенство, но и красотой поэтической, отражающей душу общества. Нынешнее общество тянется, словно нескончаемая вереница похоронных служек: служек-политиков, служек-влюбленных, служек-буржуа. Все мы непрерывно шествуем за каким-нибудь катафалком»[153]. И где найти материал для этой современной красоты и современного героизма? В газетах, говорит он. «“Газет де Трибюно” и “Монитер”, развлекая читателей картинками из жизни высшего света и беспорядочного существования тысяч обитателей городского дна – преступников и продажных женщин, – убеждают нас, что стоит только открыть пошире глаза, и перед нами предстанет героизм наших современников»[154]. Жерар де Нерваль, долгое время живший неподалеку от площади Согласия, опубликовал в 1853 году повесть «Сильвия» (Sylvie), в которой задался вопросом: что характерно для Парижа? Ответ его был таким: «смесь из порывов к деятельности, сомнений, лени, великолепных утопий, философских и религиозных исканий, неопределенной восторженности, окрашенной чаяниями возрождения, оскомины от былых междоусобиц, смутных надежд»[155]. В такой ситуации «где можно было бы приложить свои силы»[156] поэтам? – спрашивает герой Нерваля. И отвечает: «…единственным нашим прибежищем была та, принадлежащая поэтам, пресловутая башня из слоновой кости, на которую мы всходили все выше и выше, дабы оградить себя от черни. На высотах, куда наши учителя вели нас за собою, мы могли наконец надышаться чистым воздухом одиночества»[157]. Однако этот «чистый воздух» никоим образом не свободен от описанной выше «смеси», куда скорее – он ее обратная сторона. Одно проступает в другом, подобно водяному знаку. Героизм современной жизни: погрузиться в толпу и при этом изолировать себя от нее.

Это уже не героизм средневековых героев, которые, рискуя жизнью, отправляются в путь, чтобы вести свои одинокие битвы; не героизм мучеников, противостоящих миру в надежде на мир загробный, который лучше и справедливее, – это героизм тех, кто, будучи пленниками обстоятельств, борется за выживание. Их горизонт – не загробная жизнь, не вечность, а завтрашний день. Жизнь – это не что иное, как жизнь со дня на день, и величайшие герои даже могут скрывать, что они на самом деле – пленники этого беличьего колеса. «Ныне нравы в литературном мире и книжном деле столь резко изменились, – пишет Бальзак в “Утраченных иллюзиях”, – что многие почитают за вымысел те огромные усилия, те подкупы, подлости, происки, какими добивались этих реклам издатели и авторы – мученики славы, каторжники, приговоренные пожизненно к погоне за успехом»[158].

Герои современной эпохи – жертвы – узники пожизненного успеха. Те же, кто пока еще свободен, то есть не добился успеха, жаждут лишь того, чтобы стать узниками. Ничего нет желаннее того, чтобы быть современным рабом. Это их невидимая армия и населяет площадь Карусель на фотографии квартала Дуайен.

Реклама и объявления

Преступники и продажные женщины. А также грабители, фальшивомонетчики, агенты, биржевые маклеры, акционеры железных дорог, прелюбодеи, торговцы недвижимостью, агенты по продаже билетов, актеры, журналисты, мальчики на побегушках, спекулянты, горничные, хозяева, лошадники, денди, носильщики. Их становится все больше и больше. В 1801 году в Париже было 547 000 жителей, в 1836 году – согласно переписи – уже 899 913[159], а в 1851 году – 1 174 000[160]. Все живут в одном и том же городе – да хоть бы и в одном и том же доме, – но каждый занят чем-то своим. «В Париже жильцам одного и того же дома ничего не известно относительно общественного положения их соседей, и это неведение служит верным доказательством бурного течения столичной жизни»[161], – пишет Бальзак в романе «Кузина Бетта», вышедшем в том же году, что и «О героизме в современной жизни», – в 1846-м. Десятилетиями ранее, летом 1801 года, Генрих фон Клейст, живший в Париже, описывал свои впечатления похожим образом: «Когда я открываю окно, я не вижу ничего, кроме бесцветного, вялого, поблекшего города с его высокими серыми шиферными крышами и бесконечными дымоходами, вижу немного башни Тюильри, вижу людей, о которых забываю, едва они завернут за угол. Пока что я знаю немногих из них, никто из них