Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

наподобие новеллы, и уже заканчиваю ее. Кропотливо следую за тем, что произошло в 1926 г. Как удивительно вновь обрести свое «Я» в этом, таком отдаленном человеке. Быть может, видя одни только поступки, я вижу лишь легкомыслие? Над «Иудой» больше не работаю и сейчас почти утратил интерес к своим религиозным изысканиям. Немножко пресытился и набросился на литературу. Валери. Как и Жид, он писал бесконечный дневник и лишь на полях его набросал несколько произведений. Он эксплуатировал философию и науку, как другие эксплуатируют религию. Литератор почти всегда что-то эксплуатирует. За исключением самых великих. Но он не принадлежит к самым великим. Малларме подавил поэта. А мыслитель сплавляет Ницше, Декарта, Монтеня и т. д. Но он великолепный романист, он написал роман о философе, подобно тому как Жид написал о педерасте-моралисте (имморалист может быть только моралистом). Будучи ниже Рембо и Малларме и даже Не-рваля и Аполлинера, этот парнасец, этот неоклассик притворился символистом — то же самое успешно делали Жид, Баррес, Моррас. Это поколение эксплуатировало странный душок, тонкий аромат символизма. Сравнение Валери и Морраса: тот же интеллектуализм, тот же скептицизм, тот же тайный пессимизм, тот же личный оптимизм, тот же атеизм, тот же лжесимволизм, тот же закоренелый рационализм, та же ненависть к модерну. Жид, скорей, идет с БарресоМ, но превосходит его так же, как в литературном отношении Валери превосходит Морраса. И рядом чрезмерный Клодель с его чрезмерным, барочным, громыхающим искусством. От него останется только драматургический гений, стихи канут.

— Скольких женщин я любил? Марселу Жаннио. Эмму Бенар, Констанцию Уош, Белу. И, вне всяких сомнений, Николь. С тремя первыми все продолжалось не более года с каждой, скорей даже полгода, но какой след. С Белу — годы. Сожалею, что не мог всецело любить Николь из-за двух-трех недостатков, которые гипнотизировали меня.

— В Алжире: Жид, Арагон, Сент-Экз<юпери>, Блок делают журнал «Арш». Так что тон задают коммунисты или сочувствующие им.

— Великолепие Малларме: религиозный центр его творчества — это поэма «Игитур», завершенная в «Броске костей». Стихотворения всего лишь комментируют это, но как тонко, как сдержанно. Валери, похоже, прошел мимо драмы Малларме, он сделал из нее трогательную «комедию» на потребу публики.

— Унылость Алжира и Парижа, этих лохмотьев французской литературы под ногами империй.

— Что думает Мальро? Лишившись своей позиции, не оказался ли он ненужным? По «Борьбе с ангелом»[351] пока ничего не определишь. Но это всего лишь прелюдия.

Вот и весна. Я в первый раз пишу с открытым окном. Почему я больше не испытываю никакого волнения, думая о ходе и конце войны? Возможно, никакой высадки не будет. Медленное, неотвратимое изнурение Европы, Германии, Англии. И все накроет серое варварство Москвы. Да здравствует варварство. Оно невыносимо, но все-таки лучше вырождения. — Я даже не хочу умереть, я мертв уже давно, с 1942 г., когда я вполне осознал немощь немцев, доказывающую исчерпанность Европы. Подумать только, немцы хотели колонизировать русских, как будто европейцы еще могут кого-то колонизировать! Европе конец. Она могла бы быть прелестной, если бы не русский каток, который раздавит все безделушки. И если бы не американские бомбардировки.

23 марта

Сейчас мне кажется, что я отошел от изучения оккультизма. Однако я еще не до конца проник в него. За современными оккультистами, невеждами и шарлатанами вроде Элифаса Леви[352] и Папюса[353], существуют старые писатели, более или менее осознанно оккультные, которые странным и причудливым образом образуют непрерывающуюся плеяду — люди средневековья и Возрождения. (Но уже оккультисты XVIII в. сомнительны: неизвестный философ[354], Мартинес[355], Фабр д’Оливе[356] вызывают недоверие из-за их тона.) Но главное, у оккультистов и оккультного есть почва и основа античности — индийской и греческой, философии, переплетающейся с религией. На Западе же самое великолепное — платонизм, это неисчерпаемое богатство. Для нас все сводится к нему. Все, что интересует нас в эллинистическом периоде, в средние века, в эпоху Возрождения и в совсем недавнем оккультизме, сводится к Платону. Однако можно очень легко связать Платона с Египтом и Индией. Он — звено в человеческой цепи. Во всяком случае в цепи мистической.

Со стороны рационализма, это, напротив, Аристотель, хотя…

Перечитал Дионисия Ареопагита, Гермеса Трисмегиста[357], Ангелуса Силезиуса[358], Сюзо[359], Рейсбрука[360]. — Когда я завершу новеллу о Коре Каэтани[361], моя книга новелл и рассказов будет закончена; я вернусь к «Иуде», но это уже будет конец. Как прекрасно для писателя умереть в пятьдесят, это избавляет его от смерти в семьдесят лет, что куда как поздно. Но я медлителен и запаздываю, и потому только сейчас вполне овладел своими не слишком большими возможностями. Но тем хуже и тем лучше. Я крайне редко использую это поздно проявившееся мастерство. И скорей бы предпочел изведать не талант, который приходит с опытом, а гениальность, что предощущает мастерство! Ведь всего лишь два года прошло, как я понял и стал восхишаться литературой самых лучших писателей, но ведь им безоговорочно присуще раннее созревание. Малларме был Малларме уже в «Игитуре», Бодлер очень рано написал несколько самых лучших своих стихотворений, а Рембо, а Дюкас… Тем не менее романисты имеют право на некоторую запоздалость: Стендаль, Достоевский… Хотя Толстой написал «Войну и мир», когда ему не было еще тридцати пяти, и Бальзак… Что же касается меня, я принадлежу к тем писателям, от которых остаются не произведения, но позиция. Я — исключение, доказательство от противного. И им в литературе, которая придет потом, будет стыдно за их единодушие, во всяком случае за их большинство, столь подавляющее, столь давящее.

— Русские в Румынии, ура! Если бы не румынская нефть, Германии нужно было бы дать им ринуться в направлении Константинополя, Каира, Алжира, и пусть они выясняют отношения с англо-американцами. Таким образом русско-англосакская драма может разразиться при наличии Германии, и Германии не исчезнувшей; это способно многое изменить. Германия сможет взять на себя, равно как и Япония, роль третьего в этом новом кофликте между русскими и англосаксами. Если русские окажутся в Бухаресте, в Софии, прежде чем англосаксы сумеют произвести высадку, все меняется: немцы и англосаксы объединятся перед угрозой этой наползающей гигантской тьмы.

— Пюше[362]. Поразительно, как тщеславие может поставить человека в ситуацию, к которой, казалось бы, могли привести лишь величие, слава.

Забавно, что первой жертвой де Голля (или мифа де Г<олля>) стал анти-немец. Он инстинктивно был им, как сомнительный беарнец, как семитизированный ибериец — и по врожденному пристрастию к капитализму. Но в первый год он