Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

верил в возможность борьбы только в рамках коллаборационизма. Очень рано он усомнился в немецкой победе. За всем этим должна скрываться какая-то масонская история (Пюше, глава кабинета Пюше, Бедо и …)[363]. Чувствуется, что в Алжире против него объединились двенадцать братьев. Русские нанесли бы синархии удар куда более успешный, чем немцы. Но синархия, она существует[364]. Вечная проблема тайных обществ? Они существуют?

24 марта

Соблазн духа: впасть в отчаяние, когда открываешь тайну философии, сокрытую за тайной религии, то есть что Бог — это Я. То же и с теми, кто воспринимает это второе слово только с малой буквы. Именно это произошло со многими поэтами прошлого века, слишком плохо знавшими философию, путавшими субъективизм с идеализмом. Но, вступая в Я, Бог делает его столь же великим, как он сам. Или, верней, слово с большой буквы опасно, так как вызывает космический образ. Более того, вступая в Я, Бог становится пронзительным. Всего отвратительней и презренней в привычном Боге христианства его грандиозность. Грандиозность эта, которую представляют совершенно безмерной, нелепа, так как бесконечно неадекватна. Напротив, Бог пронзительный, пронизающий меня, дает духу верное направление. Ведантистское понятие «атман» превосходит и упраздняет неуклюжие понятия Бог и Душа. Это полная противоположность тупого пантеизма, который столь же презренен, как и нравственный теизм. Лучше уж исповедовать материализм, чем пантеизм.

Никакого желания писать: скверное перо, и я не могу писать плотно.

Красивых ли женщин любил я? Первая моя женщина, крохотная евреечка Колетт Жерамек, которую я любил три месяца в 1913 г., была красавицей маленького формата, почти карлицей. Естественно, в ее поход, ке была та злополучная расслабленность, что характерна для женщин ее национальности, неопределенное прихрамывание, еле уловимое покачивание бедрами — и намек на горб, что давил ей на затылок. Но у нее были красивые груди, красивые зубы, достаточно тонкое и правильное лицо. Руки изящные, но какие-то ужасно расхлябанные. И я никак не мог ей простить ее то ли слишком резкий, то ли напыщенный голос.

У моей первой любви Марселы Жаннио-Лебе-Дюллен была очень красивая голова. Но к тридцати восьми годам тело ее огрузнело, а ноги были ужасны; она была не жирной, а чрезмерно телесной. Груди были трогательные, но не обвораживающие. Красивые, крупные черты лица, наводившие на мысль о благородстве и гордости. Тонкий нос с небольшой горбинкой, широкие надбровные дуги, скулы, сохранившие отсвет юности, красивые глаза. Какого цвета? Я редко запоминал цвет, но мне кажется, они были серые; меня куда больше интересовала сила света в них. А особенно мне нравилась в ней бодрость духа, жар темперамента. Она считалась глупой, потому что была кипуче простодушна, очаровательно надменна, страшно необразованна, но скрытность ей была практически не свойственна, и она почти не обращала внимание на что-скажут-люди. (Медицинская сестра из «Жиля».)

Эмма Бенар из Алжира была очень похожа на нее. Дочь нормандца и испанки, происходила почти что из простонародья, родилась в Алжире. Возможно, в ней была и капелька арабской крови. В двадцать девять лет тело у нее было почти такое же, как у Марселы, но еще продолжало наливаться. Такое же самое выражение лица. У обеих женщин были одинаково великолепные зубы — широкие, ровные. И такая же достаточно мятая грудь. Пылкость и порывистость движений. Жизненные силы ее были уже подорваны, когда я с ней познакомился. На каком-то чаепитии в Алжире (в январе 1921 или 1922?). Она была любовницей одного дельца, которого тут же бросила ради меня. Однажды она уже оставляла его из-за какого-то жиголо еврея. Должно быть, знакома она была и с домами свиданий. Я подумывал жениться на ней, но чудовищно осторожничал. У меня были деньги, и я боялся выглядеть простофилей, которого можно окрутить. Когда она по-настоящему заболела, я уже ее не любил и боролся с равнодушием. Я сделал над собой усилие, дал ей еще денег; делец снова принял ее. Решил, что она выздоровела, и бросил ее; я был уверен, что она мне изменяла с молодым биржевым маклером, не то голландцем, не то англичанином. Как-то ночью, когда я в последний раз напился, я встретил в баре этого маклера, устроил совершенно непристойную сцену и на крик требовал сказать мне правду. Действительно ли она меня обманывала? Или я зря порвал с нею? Не знаю, что он мне сказал. Я был безумно пьян (1931). И был в ярости оттого, что оказался в ловушке и вынужден содержать женщину, которую не люблю. Однажды, как мне показалось, я застиг этого маклера на том, что он целовал ее на ложе болезни. Она тогда была поразительно красива, а я уже несколько месяцев безжалостно пренебрегал ею.

Констанция Уош (Дора) была уродина, совершенная уродина. Низенький лоб в морщинах, крохотные глазки, большой лиловый нос «уточкой», мелкие зубы. Но то был образцовый американский тип: великолепные ноги, прямые плечи. Груди у нее были мятые, а вокруг сосков росли светлые волоски. Я всегда обожал красивые груди, но как редко находил их у женщин, которых любил.

Кора Каэтани была красива, но немножко малокровная и худая. Сюзанна де Вибре — хорошенькая южанка с вульгарным ложно-римским лицом, довольно скверно сложенная, не слишком холеная.

Всю жизнь я тщетно пытался бороться со своей склонностью к интернационализму, но лучше бы я позволил ей вспыхнуть, объявив себя борцом за интернационализм. Я бы завоевал себе позицию, гораздо откровенней и продуктивней изолированную, гораздо более высокую и куда четче выделенную. Яркость моего искусства, сила воздействия моей мысли от этого куда бы как выиграли. Но я слишком чувствителен к помехам и слишком покорно подчинялся все новым и новым рецидивам национализма вокруг себя. Я поддерживал всевозможные перепевы французского, немецкого национализма. Кто извлечет из этого пользу? Великолепный спекулянт, каковым является русский империализм.

А еще я мог бы быть коммунистом и, вне всяких сомнений, должен был бы им стать. Но я подчинился таящимся во мне запретам одряхлевшей буржуазии, а то и одряхлевшей аристократии. Я, рожденный слишком рано в слишком одряхлевшем мире. И если бы я вырвался из своего класса, это все равно было бы лишь притворством. Мне не улыбается следовать всем этим Мирабо, Лафайетам, Талейранам и прочая. Какое затаенное противоборство с самими собой происходило в них! Нет, отважный и робкий, возбудимый и флегматичный, я вынужден был формировать свой облик в той переходной среде, какой был фашизм, и должен погибнуть вместе с этим промежуточным миром. Именно в нем я мог бы сохранить наивысшую верность тем противоречивым реальностям, что живут во