Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

заплачу примерной казнью. Но в таком случае смерть отбросит меня на низший уровень на путях моей вечной жизни.

Азиатские религии уводят от христианства и определенным образом возвращают к нему, так как позволяют привнести в него максимум света и выявить все то, что ушло из него.

28 января

Все, что произойдет, я нахожу превосходным и поучительным для себя. Уже в течение нескольких лет я становился все более и более равнодушен к политике, и не только к самой деятельности, но и к политическим) умозрениям. И, однако, в то время как средоточием своего существа я все больше погружался в постижение метафизики и метафизическую (в том смысле, какое придает этому слову Генон) медитацию, политические тревоги продолжали проявлять себя в моей жизни как нечто внешнее, постороннее. Однако проявление это имело четко выраженный характер, тем паче что для меня оно выражалось всего лишь в безразличии к условиям моего существования. И все-таки это было еще не вполне безразличие, тут присутствовал и привкус риска. Я искал в физической опасности, что сулила мне практическая позиция, некую кару или искупление за ту духовную опасность, в которую она меня ввергала, и тут получается такой вот круг. Физическая опасность в конечном счете вырастает в опасность духовную, потому что смерть, на которую обрекут меня мои политические враги, прервет мою духовную революцию, прежде чем она достигнет решающей точки.

И в то же время истина в том, что физическая опасность открыла мне глаза на присутствие смерти куда отчетливей, чем все мои болезни, моя душа и усталость от жизни в этом веке. И это ускорило мою духовную революцию. В конце концов добро и зло почти что уравновешиваются в той двусмысленности, какая является фактом условий любого человеческого существования, тем более что условия эти интериоризируются.

— У меня желание покончить с собой. И я спрашиваю себя, а вдруг в последний момент поступок этот представится мне противоречащим моей внутренней революции, и я предпочту казнь, хотя мне она кажется нелепой и бессмысленной, так как вынудит прожить последние мгновения как бы представляющим политическую позицию, которая уже не соответствует ничему реальному, что есть во мне.

Период этот я завершил тем, что выстроил лестницу политических направлений: в самом низу демократия, выше — гитлеризм, недееспособность которого я пережил, еще выше — коммунизм, чей безусловный и неизбежный триумф я ясно предвижу, но который уже не более чем оболочка, что лохмотьями спадает от земного вращения.

С определенной точки зрения, уже год, как я мог бы и должен был бы стать коммунистом. Но мало того, что коммунизм просто на глазах становится все безобразней и все больше увязает по мере приближения к своей цели, крайне преходящей и недостаточной, то есть к приуготовлению людей к возврату теократии во всей полноте, я устал от своих собственных политических перевоплощений; к тому же все это приходит слишком поздно: я уже не здесь.

Я умру, практически так и не сумев выразить свой духовный опыт, если не считать несколько фраз во «Всаднике» и «Соломенных псах». Я не смогу завершить «Иуду», да даже и не стремлюсь к этому. Стихи же мои хромают.

Но я предпочел бы проявить себя по-другому: предпочел бы прожить несколько лет, ничего не писать и быть поистине тем, кем являюсь сейчас.

Подумать только, что в 1922 г. у Галеви[342] я встретил Генона и ни о чем не догадался; однако я никогда не забывал это изможденное лицо. Быть может, его мимолетный взгляд навсегда задел меня.

8 февраля

Я полностью в зимнем оцепенении, которое так люблю. Пишу крайне мало, много читаю, мечтаю либо размышляю, вижу очень мало людей. Гуляю не очень много. Впрочем, чувствую я себя довольно скверно. Надо бы сделать анализ крови и мочи, чтобы узнать, а не умираю ли я потихоньку! Но я не делаю: очень уж тоскливо идти в лабораторию, взять бутылочку, потом отнести ее обратно. Та же самая лень мешает мне воспользоваться моим испанским паспортом. Ну а кроме того, путешествие предполагает всякие мелкие хлопоты, бессмысленные встречи, выставление себя напоказ, вранье, то есть все, от чего я бегу, сломя голову. Когда я был в Швейцарии[343], то жил в еще большем одиночестве, чем в Париже. Я наслаждался своей леностью гораздо откровенней, чем когда-либо, так как прекрасно знал, что рано или поздно снова примусь за работу, а также в большей степени и потому что презираю манию добиваться известности и заставлять себя читать, предоставляя приличествующие доказательства. С двадцати трех лет я нашел для себя отличное оправдание, чтобы заниматься этим как можно меньше: чего ради писать, если не обладаешь гениальностью. Тщеславие таланта поражает меня и в других, и в самом себе. Вот и мой «Иуда» не движется. Боюсь, как бы он не оказался педантским выбросом всего того, что я прочел за эти последние годы. Однако я отмечаю некий драматический или лирический интерес.

— Еврейские друзья, что остались еще у меня, либо в тюрьме, либо бежали. Я занимаюсь ими и оказываю кое-какую помощь. И не вижу в этом никакого противоречия. Или, верней, противоречие между личными чувствами и общими идеями — это и есть основной принцип всего человечества. Гуманным становишься по мере того, как нарушаешь собственные догмы. Гуманист становится человеком, добавляя к своим слащавым принципам капельку страсти.

Более всего к смерти склоняет меня скверное здоровье. И потом, у меня нет никакого желания увидеть, на какой новой ступени упадка все во Франции окажется после войны. У нас миллиард долгов, оборудование наших заводов устарело, и мы попадем в полную зависимость от Империи, которая будет снабжать нас сырьем. Что же до основ духа или до нравов, то об этом и говорить не стоит. Коллаборационисты-германофилы, англофилы или русофилы корчатся У ног своих хозяев в конвульсиях раболепной любви. Француз, сохранивший остатки духовного порыва, может мечтать лишь о праве носить английский, немецкий или же русский мундир. Восхищение Америк0й выявляет для меня все, что есть самого низменного и вырожденческого во французе, но именно это и доминирует. Восторг от американских фильмов и романов, у которых такое короткое дыхание. А джаз, свинг: краткосрочная судорога. Уродство американской цивилизации расползается по всей земле. О ней мечтают и русские, и немцы тоже. В Женеве я сходил посмотреть американские фильмы. И очень быстро снова ощутил этот зольный привкус.

Те крохи индивидуальности, которые может еще иметь Франция, она обрела именно сейчас, под сенью немецкой оккупации, напрягаясь и объединяясь против нее.