Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

У немцев нет никакого иного сознания, кроме национального, а это означает, что они лишены даже национального сознания. Они одряхлели почти так же, как французы и англичане. Поражение немцев позволяет мне увидеть меру европейского упадка. Впрочем, подобное же чувство разочарования у меня было уже во время сражения на Марне в 1914 г.: развал бисмарковской Европы.

Жалкая позиция англосаксов по отношению к русским объясняется тем, что они были вытеснены с обоих континентов, и им потребуется приложить много трудов, чтобы снова поставить туда ногу. Их нелепое положение в отношении Евразии слишком стесняет их, чтобы у них появилась возможность играть там какую-то роль.

Пожалуй, им следует бояться только русских; ведь немцы этим летом не ударили по ним. И подобное предположение будет оставаться возможным до последней минуты. Однако я уверен, что в последний момент армия, буржуазия (то, что осталось от нее) и даже партия договорятся с англо-американцами: подобное чувство мало-помалу укреплялось во мне в течение нескольких месяцев. Окончательно разуверившись в революционной энергии гитлеровцев, я теперь не верю и в их способность повлиять на русских и договориться с ними.

Ничтожность Алжира ничуть не удивляет меня: французы не способны выбраться из своего болота и не выберутся никогда. Они будут продолжать хиреть. Стендаль ясно увидел, что в 1815 г. они были смертельно ранены. После того как Франции не удалось стать империей, она могла только лишь чахнуть. Кто не движется вперед, тот пятится назад. У меня всегда было обостренное ощущение искусственности 1918 г. Коммунисты играют в Алжире ту же роль, что псевдофашисты в Париже, а католики в Виши — так как французы в своей массе, неважно, настроены они умеренно или радикально, не могут больше позволить представлять себя своим былым марионеткам. Де Голль является церемониймейстером, нанятым евреями, чтобы обеспечить их возвращение во Францию. Евреи обожают дворянские частицы «де».

Немцы играли на нашем разделении, в точности как англичане: слишком уж велик соблазн. А.[336] недавно признался мне в этом. Они ведь так и не решились создать мощную французскую партию. Не решатся на это и англичане. Русские тоже. Наша единственная надежда: спасать самих себя с помощью заграницы, и противоречие тут только в терминах. Именно этого я ждал от немцев в 1940 г., надеялся, что они увидят, что они поймут: это в их интересах. «С нашего трупа пойдет разложение вашей Европы», — сказал я А.

Все или почти все французы являются иностранными агентами, но никто не желает в этом признаваться и с утра до ночи продолжает клясться именем Франции. Любой коллаборационизм с кем бы то ни было все больше и больше терпит поражение, эта позиция становится все более жалкой и презренной. Дорио — пленник в Польше[337], точно так же как де Голль — пленник русских в Алжире; Деа — пленник в Париже, а маршал — в Виши. Франция — это поистине «Пленница» и с той же самой внутренней извращенностью.

Я начинаю верить, что русские позволят возродить демократическую Европу к западу от Вислы, «…чтобы легче съесть тебя, деточка». Это позволит ей без войны поочередно проглотить страны Запада.

18 января

Все эти последние месяцы я продолжал двойную жизнь: с одной стороны, прежнее пристрастие к политике, умозрения и попытки логического обоснования текущих событий, с другой, — непреходящее желание все дальше углубляться в философские и религиозные размышления. Но желание это практически проявляется лишь как историческая любознательность, ненасытная потребность чтения, которое тоже одно из моих пристрастий. Я много прочел об Индии, Тибете, Китае и постепенно начинаю постигать развитие арийской мысли Индии. Она представляется мне стократ проницательней и тоньше, стократ шире и глубже, чем философская мысль Запада (Греции, Александрии, средних веков, нового времени). И гораздо свободнее в части форм, которые использует, менее письменной, более внутренней и интенсивной, гораздо лучше связывающей жизненный опыт с самыми абстрактными размышлениями. Божественному она дает первенство перед Богом, духовному — перед душой, драме космической — перед земной драмой. Я проводил долгие часы, читая и перечитывая «Упанишады», «Брахма-сутры»[338], тексты «Большой Колесницы»[339], «Дао»[340]. Подобную свободу можно встретить только у Гераклита, Плотина, Дионисия Ареопагита[341], у некоторых мистических теологов в средние века, у некоторых немцев, Ницше и Бергсона (Кьеркегора я не знаю). Я был крайне разочарован, прочитав «Зогар»: это практически полное повторение гнозы, из той же самой бочки. Мифология, разумеется, диалектическая, но куда более мелочно-подробная и прямолинейная. И уж слишком материальный и чувственный угол зрения. Особенно поражает она той литератур, ной отточенностью, какой блистает Библия. Евреи вообще куда в большей степени литераторы, нежели философы. Они медленно и очень неравномерно усваивали философию ариев. В сущности, в мире существует лишь арийская мысль, которая распространилась, с одной стороны, до Китая, а с другой — через греков, александрийцев, кельтов, германцев — вошла в глубинные основы Запада и в их еврейское отражение.

В любом случае, внутренняя моя жизнь полностью перевернулась, обновилась, углубилась благодаря открытию эзотерической традиции, которое я потихоньку совершал в последние несколько лет. Да, я верю в это. Верю, что за всеми великими религиями существует тайная глубинная религия, которая связывает их все между собой и является единственным выражением Человека Единого и повсюду того же самого. Мое постижение заходит не слишком далеко по причине бесплодности моей натуры и моей не особенно сильной настойчивости в поисках тех, кто мог бы устно изложить мне ее, но даже того немногого, к чему я прикоснулся, достаточно, чтобы во мне родилось доверие, пришло чудесное озарение. Как после всего этого я еще способен интересоваться политикой? Да потому что не могу избавиться от этой мании, потому что не препятствую этому автоматизму, потому что пытаюсь уклониться из боязни сосредоточения и его чудотворного воздействия, потому что я всегда бежал счастья, ну и из-за физической нечистоты.

И еще: я всегда испытывал определенное недоверие к людям, даже если не питал его к доктрине. Боюсь шарлатанов, боюсь попасть в узы духовного подчинения, которые удерживали бы меня крепче, чем узы материальные. Во мне живет ярый индивидуалист, боящийся традиции, как он всегда боялся и бежал церкви, масонства, политических партий, хотя и поддавался им.

Докуда я дойду, если в ближайшие месяцы не покончу с собой или если меня не убьют? Быть может, я умру за видимость веры в достоинство политики, которой давно уже не разделяю. Но, без сомнений, это путь испытаний, который я искал с минимальным участием духовного инстинкта. За непомерность интеллектуальных притязаний я