Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

Немцы не смешиваются с французами, и это последний раз, когда французы оказываются наедине с самими собой. Правда, вполне возможно, что иностранцы и не слишком-то будут рваться на эту землю, опустошенную Историей… и экономическими процессами.

Смерть Жироду[344]. Я не часто восхищался талантом, скрывавшим, на мой взгляд, антипатичную натуру и возмутительную концепцию порядка вещей. То был представитель наших французов, особенно французов 1920–1940-х годов. Статичный мир, в котором, по сути, ничего не происходит. Трагедия всегда разрешается комедией. Человек никогда по-настоящему не является ни врагом, ни другом человека. Что до богов, то в их существовании сомневаются, так как полагают, что укрыты от их жестокого произвола. Это мир, где играют с идеей катастрофы. Философия Ана-толя Франса, чуть подретушированная знакомством с 1914 г. А Франс уже имел опыт 1870 г. Все это завершается гротескным отречением от прошлых взглядов: пишется «Полнота власти», и Жироду становится министром пропаганды, написав ранее «Троянской войны не будет», где воинственные витии смешиваются с грязью. Ср. Франса во время войны четырнадцатого года[345].

У меня отвращение к этому высокопарному и жеманному стилю, отвратительному симптому декаданса. Нет, лучше уж Франс. Эта поэзия, которая в средствах своих колеблется между Эдмоном Ростаном и Жюлем Ренаром, эта вечная инверсия метафоры, эта однообразная система антитез. Обломки романтизма и символизма, приспособленные одним из тех французов, которые по сути своей не могут вырваться из Лафонтена.

Жироду бросился в дверь, открытую Клоделем, и, кстати, сделал возможным скандально запоздалый успех Клоделя.

Но тем не менее линия его пьес восхитительна, это прелестная арабеска морализма. Этакий Клодель, который, следуя линии «Романа о Розе» Ракана, прециозниц, Лафонтена, Фенелона, Флориана, Шатобриана («Мученики»), Гюго (как маньяка некой литературной софистики, некой риторики 1820-х и Реставрации) и двух противоположных отпрысков Гюго — Ростана и Ж. Ренара, — витийствует, как Гюго, о самом себе.

Его книги всегда валились у меня из рук. Для полуобразованной публики он заменил одновременно и Франса и Ростана.

— Перечитываю «Дневник» Констана и его «Красную тетрадь». Развлекаюсь, сравнивая себя с ним. Какое беспредельное удовлетворение тщеславия, какое утешение для литераторов — сравнивать себя с предшественниками, с теми, которые были уверены в своем месте! Как и он, я провел свою жизнь у юбок светских дам, предпочитая им шлюх. Я не мог обойтись без женщин и ненавидел их, презирал, но иногда понимал и испытывал к ним жалость. В глубине души они знаи, что я ощущаю их одиночество, как свое. Та же склонность к одиночеству, но куда более определенная и способная гораздо лучше защищаться. Характер не столь нерешительный, либо очень рано переставший быть таковым. Та же политическая жесткость под видимостью скептицизма или темперамента, которому присуща личная снисходительность. То же несчастное и незавершенное пристрастие к философским спекуляциям, к истории религий. Одним словом, два француза с севера. Тот же космополитизм и тот же суровый взгляд на французскую ограниченность. Но его мятеж против Наполеона у меня обратился в мятеж против радикально-масонского конформизма (а равно и католического) конформизма).

Исторические взгляды (и политические тоже) у меня гораздо шире: мир стал более открытым.

Моей г-жой де Сталь была бы Виктория. Но диапазон у нее был гораздо уже, и через несколько месяцев я освободился из самого тягостного плена.

Те же литературные заблуждения: его театр стоит моих потуг в поэзии и драматургии.

Лучшее, что я мог бы сделать, было бы что-то наподобие «Адольфа». В глубине та жа нежная сухость. Но он, более слабый, способен был лучше ощущать драму страсти, внушенной женщинами.

Я лишен его порока — страсти к игре, вместо него у меня другие — табак, шлюхи (но последний был свойствен и ему). В конце концов наперекор всем уверткам он все-таки выбирает политическую позицию и отдается ей, вкладывает весь свой талант. То же самое чувство преждевременного постарения: не достигнув еще сорока лет, он говорит г-же де Сталь: мы старые…

Когда в 1814–1815 гг. он был влюблен в г-жу Ре-камье, ему было лет сорок семь-сорок восемь. Примерно как мой кризис с Белу: мне было всего сорок два (1935), но я уже износился до основания. И тем не менее…

У него был сифилис, как у Шамфора, Бейля, Мюссе, Бодлера, Верлена, Рембо и многих других. Вне всяких сомнений, он обладал не особенно сильным темпераментом и с ранних лет был полуимпотентом. Не слишком молодые женщины для бесед, а для прочего — шлюхи. Физическая храбрость, при случае.

1 марта

После многих лет я тут вдруг перечитал Барреса. Ни одну книгу я не читал так, как читал «Свободного человека», если не считать некоторые вещи Ницше. Первым делом я взялся за «Холм», который, как мне казалось, я никогда не читал; какие жертвы он принес — после такого множества французов — идее классической чистоты. Великолепная чистота, но линия кажется выверенной. Какими скудными средствами он ограничивает себя, приняв решение создать совершенно однолинейное повествование, как бы имитацию «примитива», чего-то средневекового. При такой предрасположенности к неловкости любая модуляция кажется нежданным, наивным мастерством. А какой отталкивающий сюжет: герой, я какой отталкивающий для Барреса материал — мистика. Во всем имитируя Шатобриана, Баррес захотел создать свою «Жизнь Ранее» и, как Шатобриан, в конце жизни кружил вокруг запретной сферы. И еще он хотел быть верным бедности Лотарингии (й Оверни).

Потом я перечитал «Врага законов» и «Неделю у г-на Ренана», а затем «Три остановки» и «Вседозволенность». До чего это тонко, утонченно, отмечено уверенным, но маньеристским изяществом. Будучи первым, Баррес вне всяких сомнений является отцом раннего Жида и раннего Валери! Одновременно, чтобы увериться в этом, я перечитал «Введение»[346] и «Г-на Тэста». Конечно, Валери не слишком глубок, но все-таки более последователен. Однако, если перечесть целиком «Культ Я», не там ли окажется законченная, завершенная целостность, которая стоит первых произведений Валери и Жида? Но к чему устраивать состязание? Ведь Баррес пострадал от забвения. Они похожи, как три брата. Наверное, они читали друг друга, следили друг за другом? Беда Барреса, что он указал им путь. П. Луис, четвертый брат, шел сзади. А самый старший из них, Р. де Гурмон, был слишком взбудоражен символизмом и был не способен, как они, возобладать над ним. За это я и люблю его — за уязвимость, за неловкость. Большой глубины они не достигли, даже, в конечном счете, и Валери. Они попросту вышли на прогулку, но вместе с ними французский дух во всю прыть устремился назад, к классицизму. Клодель нырнул гораздо смелей, гораздо глубже. (Какое впечатление произвел бы