Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

улыбкой вспоминаю те долгие часы, что мы проводили вместе. Что до Арагона, тут и сказать-то нечего: это был развод из-за несходства характеров, хотя причина эта как бы и умалчивалась. Да, конечно, тут уж я ему завидовал. Еще одна рана, но совсем другого рода. Но теперь я ему ничуть не завидую. Можно ли завидовать тому, кто является полной твоей противоположностью? В двадцать лет — да, но не в пятьдесят.

Мальро, я ценил его. Его не проведешь, ни в отношении других, ни даже в отношении его самого. Брат по Ницше и Достоевскому.

Бедная Олеся, я уже забыл боль, которую причинял себе, делая тебе больно. Какая жестокая отчужденность

Дорогая Николь, я тебя помню. Да, я любил тебя. Как это случилось?

Б(елукия). Я любил эту красивую, эту истинную и благородную женщину. И только из-за нее страсть не переросла в исключительную любовь, стойкую в своей исключительности. Она погубила мою любовь точно так же, как я губил любовь других женщин.

Сюзанна[369], я заставил ее заплатить за годы легкомысленной жизни. Кара крайне несправедливая. Это единственная женщина, которая была моим другом.

С Викторией[370] все было совсем по-другому. На ней я мучительно разрешал еврейский вопрос. С ней я героически вел себя как антисемит: я наносил ей удары по ту сторону земных разделений, на сверхчеловеческой no man’s land[371].

Господи, какая это тайна, распад любви, тайна, что забрасывает нас за грань человеческого, уже в божественное.

1 мая

Получил корректуру «Соломенных псов». Выйдет ли когда-нибудь эта книга[372]? Закончил сборник новелл, который включает «Римскую интермедию», «Дневник щепетильного» и три рассказа. Хотелось бы завершить это жесткое повествование о моей сексуальной жизни, начатое в прошлом году. Повествование действительно беспощадно жесткое. Впервые после двадцати лет перечитал «Мужчину, на которого вешаются женщины». Вещь растворяется в лирическом толковании, но начало поразило меня исповедальной точностью. Я был гораздо честнее, чем полагал. Вот почему было бы самое время идти и дальше по этому пути.

Никакого желания возвращаться к «Иуде» — слишком широко намечено.

— Более чем когда-либо верю в высадку. Верю в ее неизбежность, как в неизбежность ночи 4 августа. Буржуазия жаждет умереть. Сам я верю только в коммунизм, но не могу и не хочу становиться коммунистом. Очень много читал нынешнюю английскую прессу: у них, как и у нас, никакого замысла, никакой концепции. У американцев — их нынешняя и грядущая драма, но у англичан, как и у нас, лишь одна трагедия — в том, что мы больше не существуем. Они сейчас там, где мы оказались в 1918 г., и вот еще что: какой-то судорожный и самоуверенный вид. Переход всего Востока под русское влияние идет куда быстрей, чем немецкая акция по окончательному уничтожению французского влияния в Европе.

Я вновь погружен в Веданту — глубокая радость, глубокая вера. Читаю один из циклов «Упанишад» и «Карику» Гаудапады[373]. А потом перечитываю «Критику чистого разума». До чего же внутренне логично любое арийское мышление. Семитское мышление тоже связано с арийским через греческое. Верней, нет никакого еврейского мышления, есть лишь чуть видоизмененное греческое. Я плохо знаю буддизм, меня привлекает ведантизм. Или уж тогда Большая Колесница, которая сближается с Ведантой.

Закончил править первые корректуры моего романа «Соломенные псы» и «Француза Европы» (последнего моего сборника статей). Ни та, ни другая книга не выйдут вовремя, ни та, ни другая, вне всяких сомнений, вообще никогда не выйдут[374].

Я уверен, что немцы выдержат удар на Западе, но из-за отсутствия необходимых резервов будут выбиты из Польши. Их последняя надежда — это то, что русские будут в Берлине, прежде чем американцы в Париже и Милане. Высадка англо-американцев станет ночью 4 августа буржуазии. В любом случае Франция сведена на нет.

7 июня

Ну что ж, в ближайшие дни я бесповоротно увижу, так ли безошибочен мой инстинкт, как я всегда верил в душе! В сущности, я давно уже интеллектуально опустошен и в последнее время все меньше и меньше беспокоился. Нет, я действительно не испытывал страха. Я верил в высадку, но не боялся отчаянно ее последствий. Услышав вчера утром о том, что она началась, я ничуть не встревожился и был удивлен тем, что ничуть не тревожусь. Мне кажется, что на этот раз высадка провалится, но вовсе не поэтому я говорю то, что говорю. И, однако, интеллектуально я полностью впал в пессимизм. Мой организм нуждается в пессимизме, он живет и пробуждается только в этой атмосфере. Я перенес на Германию пессимизм, который когда-то испытывал в отношении Франции. И всегда считал, что дело, которое я поддерживаю, находится под угрозой либо проигрышно. В этом-то и причина невозможности для меня активной политической деятельности. А также это связано и со здоровьем, которое становится все хуже и хуже: болезнь печени, уремия, болезнь сердца, общая астения.

Что будет дальше? Сегодня утром я не знаю ничего достоверного ни с той стороны, ни с этой. Если первая попытка не удастся, это будет иметь огромное, но отнюдь не решающее значение. Англосаксы будут предпринимать высадку в течение всего лета. Но если Сталин не поторопится? Или если начнет наступление не в Польше, а на севере, чтобы дополнить свои завоевания, или, скажем, в Румынии, в Болгарии, чтобы получить гарантии? Вот решающий момент.

В любом случае для меня и некоторых других главное — воспользоваться превосходством немцев, если таковое есть, чтобы завершить мое освобождение от кажущегося рабства, в котором я якобы нахожусь у них. Эта инициатива могла бы исходить от какого-нибудь объединения французов, разочаровавшихся и в тех, и в других.

8 июня

Ну вот, мой инстинкт оказался настоящим инстинктом, то есть чем-то в высшей степени неверным! Высадка удалась[375], и теперь все должно развиваться достаточно быстро. Вполне возможно, мое позавчерашнее отсутствие реакции есть результат чрезвычайно скверного состояния здоровья (приступ уремии), глубочайшего безразличия и стремления к смерти, что расслабляющими волнами поднимается во мне. Я буду жалеть лишь об одном: что не увижу, как коммунизм торжествует и захватывает весь мир.

Любовался вчера на Ел(исейских) Пол(ях) молодыми эсэсовцами на танках. Мне нравится эта белокурая раса, к которой я и сам принадлежу, но ведь представители ее встречаются и среди англичан, американцев, русских. В любом случае эта война есть конвульсивное сплетение нордических рас и их торжество на земле. (Хотя все они перемешаны с весьма разношерстными элементами, тут с евреями, там с монголами.) Я куда в большей мере