Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

И все это дополняется оккультизмом, находящимся на полпути между философией и религией. Но разве большинство писателей не вступали, причем с удовольствием, и не формировались в этих пограничных зонах? Руссо, Достоевский, Ницше, Толстой — всем им присущи противоположности. Будь у меня сила, я выстроил бы на этом произведение, внутренне стократ более драматическое.

В любом случае я с радостью приветствую пришествие русских и коммунизма. Оно будет жестоко, жестоко разрушительно, непереносимо для нашего поколения, которое все погибнет медленной или мгновенной смертью, но уж лучше это, чем возврат старого, возврат англосаксонского хлама, возрождение буржуазии, подновление демократии. — Евреи терпимы только в коммунизме, там они высвечены до конца, сведены до сущности их воли к власти и потому обречены на неизбежную метаморфозу.

19 апреля

Определенно высадка произойдет, никто уже в этом не сомневается. Даже голлисты, которые в нее не верили. Но ожидание притупилось, и это уже не вызывает волнения. К тому же люди больше заняты синдромами: бомбардировками, эвакуацией и т. п… Высадка уже происходит. Поначалу доминируют впечатления людей, страдающих от бомбардировок, но потом они становятся привычными. А потом начнутся трудности с продуктами и судороги гражданской войны в дополнение к судорогам войны регулярной. И практически никто не будет думать о соборах, замках, дворцах. На меня же пробоина в Руанском соборе произвела гораздо большее впечатление, чем семьсот погибших. Но ведь все эти соборы были отреставрированы, они подделка. Так что будет даже лучше, если камень станет прахом, так же как плоть.

Моя трагедия в том, что в эпоху, когда каждый прячет свою интернационалистскую идеологию под национализмом, я в гораздо большей степени интернационалист, чем националист. Нормандия или Европа интересуют меня куда больше, чем Франция: профессиональная деформация историка, так как первоначальные или завершающие мифы так же непрочны как переходные. А я давно уже устал от националистического переливания из пустого в порожнее, от односторонности; это французское, немецкое, а это нет. Хватит.

Но все это только повод для моей полной отстраненности. Человек устал от человека, утверждает Ницше, говоря об европейском нигилизме.

Думаю, высадка будет делом чрезвычайно трудным, но уверен, что рано или поздно немцы будут опрокинуты, разгромлены. Да, Наполеон мог бы выиграть сражение при Ватерлоо, но неизбежно проиграл бы кампанию 1815 или 1816 г.

Неизбежность моего пессимизма: я вечно примыкаю к тому, что обречено на проигрыш. Или же я пессимист, так как примыкаю к тому, что обречено на проигрыш. Но первое больше соответствует моей философии.

Более же всего меня злит в моем поведении то, что я сохранил ощущение греха, остаюсь мазохистом. Я все время извиняюсь за то, что я — это я. Меня не удивляют и не возмущают массовые убийства, скорей уж лицемерие тех, кто их устраивает.

Я отказался от семьи, чтобы не слышать рядом бурчание посредственности, но я слышу свою кухарку, привратницу, жителей нашего квартала, которые говорят очень громко.

Меня убьют коммунисты, но я предпочитаю, чтобы убили меня они, а не эти болваны голлисты. Однако я верю в коммунизм и слишком поздно отдал себе отчет в беспомощности фашизма. Впрочем, фашизм я ведь воспринимал всего лишь как этап на пути к коммунизму. Но для меня невозможно на деле стать коммунистом, моя буржуазная сущность противится этому.

Я умру с верой в «Бхагават Гиту» и «Заратустру»: в них моя истина, мое кредо. Вера самая чистая и индетерминированная, бесконечная вера в лоне скептицизма и безразличия. Вера в невыразимое, в нечто по ту сторону Добра и Зла, по ту сторону Бытия и Небытия. Убежденность, что в мгновение вечности, в Великий Полдень действие и созерцание суть одно и то же.

Как счастлив я умереть. Ни одна женщина, ни один мужчина не могут удержать меня, я всех их унесу в себе.

Я не могу утверждать, что я покончу с собой и даже что я погибну; все это уже свершилось в моей душе.

Я не докончу «Иуду». Но я завершил сборник новелл — «Римская интермедия», «Дневник щепетильного» — и рассказов — «Двойной агент», «Герцогиня фридландская», «Рождественский ужин». Это о моем прошлом, написано твердой, искушенной рукой пятидесятилетнего мужчины. Остаются также «Соломенные псы». А вот стихи слабы и негодны для публикации[365]. — Но я убежден, что все это не имеет никакого значения, потому что я лишен гениальности, потому что Россия уничтожит Европу.

Я хотел бы быть просто человеком, ничего не писать: талант не извиняет отсутствия гениальности. А этот дневник — всего лишь надписи на стене общественного сортира или тюремной камеры, и тем не менее тот, кто пишет, тоже надеется, что их прочтут. Вечный Робинзон.

Я питаю нежную дружбу к трем женщинам: к Б(елукии), к С.[366] и к К.[367] Мне повезло, что в эти последние месяцы она со мной, в моих объятиях. Я страстно желал ее пятнадцать лет назад, когда она была юной девушкой, поразительно красивой. Она пришла ко мне, и я принял ее без волнения, с сосредоточенной нежностью. Она молчаливая, простая, чувственная, очень человечная, очень животная. А я ласкаю ее невидящими руками. Она из тех женщин, которые слывут неумными, но которые все понимают. Физически и душевно это мой тип женщины. Высокая, стройная, с цветущим телом и длинными, крепкими ногами! Жизнь уже пометила ее своими шрамами и приметами начинающегося увядания. Она была матерью. Довольно ласковые глаза, чуть великоватый нос. Лицо немножко чересчур узкое, уже немножко усталое. И не очень французское. У нее исключительно ясная голова, и она всецело послушна своему женскому предназначению. Я мог бы жениться на ней.

С моим дорогим братом я уже никогда не увижусь[368]. Он был мне настоящим братом. Я любил его, как друга.

Смешно умирать из-за этой запоздалой франко-германской свары, о которой через год или два никто и не вспомнит. Но я предпочитаю умереть, лишь бы не стать коммунистом. А главное, я хочу умереть, потому что всецело созрел для смерти. Какая удача — не дожить до старости, тем паче что я уже вкусил малую толику мудрости.

Как там Жан, мой брат? По характеру мы очень похожи. Я частенько бывал с ним резок из-за неприятностей, которые имел по его милости (глупость родителей), но я его любил, и он это знал.

Перед смертью у меня не осталось друзей. Бернье: встреча с ним немыслима, я не смог вынести его зависти и весьма справедливых доводов, какие он сумел найти против меня. Хотя я с нежной