Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

Перечитал два тома «Революции» Мишле: я в восторге, это один из величайших французских писателей, один из величайших французских романистов. Франц(узские) историки великолепны! Какая плеяда! Тьерри, Мишле, Бальзак и Стендаль, Тэн, Сорель[347] и т. д. Никогда не читал Минье, Тьера. Очень мало Кине.

— Завтрак с молодым товарищем, в какой-то степени моим последователем, который прибыл с русского фронта. До чего он великолепен, спокоен, доволен. Он обо всем судит с восхитительной рассудительностью, дающейся опытом и испытаниями. Россия представляется ему ничтожной и слабой. Но белая Россия — тоже Россия. Политически немцы потерпели там крах, как и всюду. Наделение землей принесло отличные результаты, но слишком поздно, и они не смогли справиться с проблемой партизан. Французы после Марокко называют их «шлё». Эти две или три тысячи французов испытывают удовлетворение и пребывают в согласии с собой. Увы, военная отвага не так трудна, как политическая. Несколько тысяч французов могли бы способствовать политическому решению в России, Савойе, Италии. Он не видел там рабочих, коммунистов. Условия жизни в России, улучшившиеся в 1938 г., снова стали ужасными: нищета, голод. Армия живет на американских консервах. Пехота у русских слабая, плохо обученная. Нехватка личного состава. Значит, они не смогут оккупировать Европу? Немцы ведут колониальную войну: один против пяти или десяти. Они обходятся минимумом сил и по-прежнему вполне уверены в себе. В России они принесли в жертву все, поскольку ожидают высадки. Второй фронт потенциально существует и довлеет над ними, потому они отказались от завоевания России. Но и от эвакуации оттуда тоже. Но сколько ресурсов потеряно.

Я верю в высадку, всегда верил. Удастся ли она? Потом будет время оправдать происшедшее. Уверен, она окажется успешной, но медленной, настолько медленной, что политический ее эффект будет утрачен — как в Италии. Германия может разыграть отличную карту: как можно меньше уступать на Западе и как можно больше — на Востоке; таким образом она в последнюю минуту принудит англо-американцев к компромиссу. Если русские окажутся у ворот Берлина раньше, чем американцы у ворот Парижа, Брюсселя, Милана, Гамбурга, Германия спасена. И Европа тоже.

Немцы — никакие политики. Их прямолинейная, жестокая древнеримская политика грубого господства вредна. Они и англичане с удовольствием наблюдают, как в Савойе французы уничтожают друг друга[348].

Какой упадок Европы! Германия столь же бездарна, как Англия и Франция! После века «мелкобуржуазной цивилизации» исчез политический гений. Гитлер — революционер германский, но не европейский. Он завершил дело Бисмарка, вот и все. Он недостаточно социалист — больше национал-, чем социалист, — больше военный, чем политик. Я не могу поверить, что Россия исчерпала себя; вывод: Росия одолеет его рано или поздно. Скорее рано, чем поздно. Германии не хватит храбрости самой броситься в русские объятия, но они все равно сомкнутся на ней — вопреки запоздалому сближению с англосаксами.

— Период религиозной холодности. Я начинаю пробовать оккультизм, Азию. Но это находит волнами.

2 марта

Сколько людей знал я, который никогда не искал знакомств. Сколько женщин любил я, который стольких бросал! Сколько? Медицинскую сестру, алжирку, американку, Белукию. Но разве еврейка, итальянка, графиня, аргентинка, Николь не оставили свой след? И даже полька, может ли она стереться?

— Я много перечитываю или заново читаю Валери. Вот он — гений уходящей Франции, воплотившийся в этом изысканном и сдержанном человеке. Нет, он вовсе не эготист, но монах-атеист. Ведантист, даже не знающий об этом: все ради атмана[349], ради «Я», ради алмазной точки посреди фантасмагории движений духа. Это философ, который секуляризирует и иссушает все порывы религии. Бог существует в человеке, но этот Бог — неощутимая точка, по сути дела, пустота, в еще большей степени чем в ведантизме Рамануджи[350], это «Большая Колесница», когда она присоединяет Веданту. Своим тонким искусством, изысканностью своего метода Валери оправдывает сосредоточенность каждого француза на себе. Меньше страсти, чем у Малларме. И вообще ничего общего с Малларме, любое сходство — чистая видимость. В сущности, это француз XVI или XVII века, страстный поклонник разума, который случайно повстречал Малларме и По. Ничего романтического. «Юная Парка» — ловкий иллюзионистский фокус, или, верней, она вобрала в себя хаос, что кроется в глубине этого крайнего релятивизма. Та же позиция, что у Ницше, та же теория познания. Крайний релятивизм как выражение крайнего рационализма. Это Ницше «Человеческого, слишком человеческого». Валери никогда об этом не говорит, может, даже не знает об этом — простой параллелизм эпохи?

Это разочарованный француз, если угодно, опротивевший самому себе; тот, кто не участвует в выборах, одинокий рыцарь «перно». И в то же время вечный философ, отвернувшийся от богов, от полиса, от самого себя: киник, скептический платоник.

Эпоху он представляет куда ярче и обостренней, чем Жироду. В нем гораздо больше коварной изысканности. Можно сравнить его и с Моррасом. Соседствуют они только географически и во времени. Тот же интеллектуализм, удвоенный странностью, и тоненькая каемочка символического лиризма. Тот же фанатизм, тот же ригоризм во имя проигранного дела. Тот же дар возбуждать поклонников и фанатиков. Та же спокойная и изобретательно ищущая наслаждений разочарованность. Оба они ярчайшие свидетели конца.

Влюблен ли я вот уже полгода? Вполне; чувственность, которая переходит в нежность, без иллюзий. Гетевская возвышенная любовь, в глубине подавленная тревога, а сверх того раскрытие дорого оплаченного опыта. Полное физическое довольство без исступления и без конвульсий и успокоенная моральная удовлетворенность. Это женщина из тех, каких я люблю: без претензий на умствования, без словесных излияний, которые раздражают меня; она словно бы тихо обдумывает то, что говорит ей ее форма. В восемнадцать это была дивная девушка, и я почтительно восхищался ею. В тридцать два случай бросает ее в мои объятия — слишком поздно и все-таки… Я могу бесконечно размышлять о совершенстве, которое я узнал и возжелал в явившемся волнующем несовершенстве и которым ныне обладаю. Совершенная простота, искренность без чрезмерности, проявляющаяся как в легких порывах кокетливости, так и в откровенно прямом взгляде в некоторые моменты. Не животное, не мужчина, но женщина. Сдержанное обожествление земного. Никаких шокирующих выходов за пределы обязанностей и прав, соответствующих ее положению. Беспечно заботливая мать, безмолвно преданная любовница, но с легкими вспышками, заставляющими почувствовать, что в лампе есть огонь Живущая умиротворенность.

Нечто очень далекое от французского, и именно это мне всегда и нужно. Мне никогда не могла бы понравиться «очаровательная француженка».

18 марта

— Глубокая лень. Я вяло пишу «Римскую интермедию», нечто