Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

расист, чем интернационалист, и куда больше интернационалист, чем националист. До 1928 г. я был ярым националистом, но теперь не являюсь им ни в коей мере. Мое отвращение к французам — это отвращение нордического расиста, а также интеллектуала, презирающего человека вообще, в частности в своем ближайшем соседе.

Впрочем, мне нравятся и другие расы — у себя дома: мне искренне нравились бы и евреи на своей земле. Это был бы прекрасный народ. Я расист по отношению ко всем расам, мой интернационализм) основывается на культе рас.

Я рад умереть, это стократ лучше, чем увидеть свалку во Франции, лжепобеду обезумевших обезьян, подзадоривающих победителей, неистовство низменной мести, что переносит применение силы на последствия своих усилий и страданий, кривляние евреев. Но если случится война между англо-американцами и русскими, я хотел бы участвовать в ней.

Я рад умереть, это стократ лучше, чем несколько лет еще мучиться уремией. — Предпочитаю самоубийство унылой необходимости несколько дней прятаться, чтобы потом сдаться и фигурировать на нелепом процессе, где у меня будет одно-единственное желание — сохранять каменное молчание. Что касается Швейцарии — ни за что. В ноябре прошлого года я съездил туда, и это вызвало у меня отвращение. Нет, лучше уж подохнуть, чем обрести укрытие у этого жалкого, нелепого народа гостиничных портье.

Господи, позволь мне испытывать отвращение к людям и любить неодушевленные вещи, ибо только в них самое лучшее, что могло бы быть в людях. Любить можно только очень юных мужчин и женщин, да некоторых стариков. Дети — это лживые куклы точь-в-точь как животные. Я любил женское тело словно абсурдный и изысканный символизм; тело женщины навевает мысли о силе, в точности как дом дерево, лошадь. Весь ужас человеческого существования состоит в том, что мужчине нет соответствия: женщина не существует, а мужчина-женщина всего лишь женщина. Мужчина одинок, как Бог, он одинок, потому что он — Бог. Я верю, как Аверро-эс, что существует лишь единая мировая душа, как Шанкара[376], что есть только «Я», а мир — сон этого «Я», от которого «Я» освобождается, как только создает его.

Больше всего после женского тела я люблю деревья, а также дома. Архитектура заменила мне музыку.

Я глубочайше презираю морализм христианства, но то же самое неизбежно существует и в эзотерическом исламе, и в эзотерическом индуизме. Вот только за христиан(ством) не чувствуется больше ничего герметического.

10 июня

Ну что ж, судьба окончательно решилась. И я чувствую великую преисполненность. Поднимающуюся во мне преисполненность тем, что все меньше и меньше является мною. В последние дни я безмерно наслаждаюсь индийской философией, по крайней мере той, которую я предпочел, абсолютным ведантийским идеализмом Шанкары, а также арабской философией, такой как философия Аверроэса. В мире существует лишь единый Дух, единая великая душа. И для этого духа мир — ничто. Всего лишь сон, видимость, что бесконечно возникает и исчезает. Такое… определение стоит любого другого, но и не больше любого другого. Во всяком случае оно меня устраивает, оно меня удовлетворяет. Высказывая его, я выражаю себя.

Получил вторую корректуру «Соломенных псов». Издевка. Эта книга не выйдет, да и достойна ли она того, чтобы выйти в свет? У меня не более чем второстепенный талант, который вполне мог бы удержаться от самовыражения. Возможно я все-таки выражаю нечто в достаточно низкой сфере полуполитического, полулитературного восприятия. Но несомненно я не смог выразить то, что во мне всегда было только сокрытым и невыявленным: некое лирическое и метафизическое переживание.

Взгляд на Москву. Наблюдая крушение фашизхма, я обращаю свои последние мысли к коммунизму. Я жажду его победы, которая представляется мне отнюдь не обязательно немедленной, но вполне вероятной на более или менее долгий срок. Я жажду, чтобы в мире победил тоталитарный человек. Прошло время человека разделенного, настает время человека объединенного. Хватит уже этой распыленности в индивидууме, этой распыленности индивидуумов в толпе. К тому же пришла пора человеку согнуться, подчиниться… голосу, что звучит в нем громче, чем все другие голоса. Сталин — это куда более полная победа человека над человеком, сильного человека над слабым. И пусть будет сожжена до основания эта Церковь, эта мертвая церковь, которая давно уже кончила свое существование.

Америка пока еще ничто, возможно она станет чем-то, но гораздо позже. А с Англией все, как с Францией.

Что сделает Сталин? Вне всяких сомнений он дождется момента, когда Германия пошатнется на западе, чтобы без особых усилий нанести ей решающий удар и пройти, не останавливаясь, от Лемберга[377] до Варшавы, от Варшавы до Берлина. Но позволит ли вермахт, руководствуясь духом консерватизма, англичанам войти в Европу, чтобы избежать подобного исхода? Вполне возможно. Но в любом случае, хочет того вермахт или нет, события именно так и развиваются.

— Могу сказать, что в последние дни я встретил женщину, которая мне бесконечно нравится своей искренностью, простотой, тем сокрытым и тайным, что заключено в ее душе и теле.

18 июня

Первое «секретное оружие»[378]? Насколько это серьезно? Не является ли это всего лишь полумерой? Или просто-напросто местью? И произведет ли серьезные последствия? Но в любом случае я вынужден признать, что все ходившие слухи, все тайны, в которые меня по секрету посвящали, оказались правдой. Но я в них не верил.

Теперь-то я прекрасно понимаю свое психологическое состояние в последние два года: я боялся, то есть получается, я всегда верил в худшее. Это чисто человеческая черта, которая соотносится в «примитивном мышлении» с магией… а вот с какой, тут я не могу найти точного слова. Чтобы дать обманное удовлетворение богам, человек притворяется, будто верит, что беда, которой он боится, действительно существует. Но в то же время он вправду верит в неизбежность этой беды. С другой стороны, я зол на немцев за то, что они не способны добиться успеха, и за свое разочарование отсутствием у них европейской политики. А до чего же немцы должны не терпеть меня: я разговаривал с ними с такой озлобленной откровенностью, с такой враждебной дружественностью.

Кстати, я продолжаю верить, что Францию они потеряют. События в Нормандии очень похожи на события в Африке или в Италии: такое же медленное, но неуклонное продвижение. Однако существует загадка России. Она заинтересована в том, чтобы американцы и англичане слегка измотались во Франции, как, впрочем, и в других местах; поэтому русские будут продолжать стоять на месте, чтобы подтолкнуть немцев перебросить еще больше сил на запад.

Потери, которые понесет высадившаяся армия, не ослабят англичан, но война станет еще