Читать книгу - "Средневековье и Ренессанс. Том 4 - Поль Лакруа"

драматических поэтов выкроены по одной мерке, как их александрийские стихи отлиты в одну форму. Тем не менее здесь и там вспыхивают несколько более удачных стихов, несколько чувств более сильных или более трагических, свидетельством чему служит этот отрывок из трагедии «Регул» Жана де Бобрей, адвоката при председательском суде в Лиможе в 1582 году:

Кто из людей на мощь свою уповает,

На суетное величие, на тяжкий свой рассудок,

Пусть посмотрит на мое падение, увидит сразу,

Что ничто не надежно в мире-театре.

Трижды побеждал карфагенские силы

На суше и на море с великой отвагой,

Наполнил всю вселенную своей доблестью,

И видеть себя ныне побежденным пленником!

В «Лаконянках» Антуана де Монкретьена женщины-лакедемонянки говорят языком, уже достойным римлянок Корнеля:

Я женщина, правда, но Спарта – мое рожденье,

Что не запрещает мне отваги пользоваться.

Хоть моя рука к оружию не приучена,

Она могла бы вам помочь в предпринятом труде.

Но если вы не желали, чтобы ныне наша слава

Была с вашею вписана в память,

Лишив нас чести быть с вами в битве,

Должны ли были вы отнять у нас смерть с вами?

Хотя греческая или римская история, а также героические легенды античности доминируют во французском Театре шестнадцатого века, поэты не замыкаются исключительно в языческом мире. «Эсфирь», «Васти» Пьера Матье, «Святой Иаков» П. Барду еще напоминают мистерии и миракли, но мистерии, освобожденные от пышности своей постановки и устроенные по самым строгим правилам риторики; воспоминания нашей национальной истории вызываются наряду с воспоминаниями священной истории: Жанна д’Арк, Колиньи, Гизы фигурируют в трагическом репертуаре и занимают в нем относительно почетное место. Эти пьесы, подобно греческим или римским, украшены хорами мальчиков и девушек.

Старые комические жанры – фарсы или фарсы-сатиры, моралите, занимавшие, как мы видели, середину между соти и священными пьесами, укрылись в эту эпоху классического Возрождения в театре отеля Бургундия, но видоизменяясь, ослабевая, маскируясь под другими названиями, такими как пасторали, трагикомедии, пастушеские пьесы, комедии, лесные сказки, забавные беседы. Пьер Ле Лойе, Жерар де Вивр, Реми Белло, Жак де Фонтени, Пьер де Ларивей, Оноре д’Юрфе, Эдуард дю Монен, Оллений дю Мон-Сакре (Николя де Монтрё) дали довольно большое количество пьес в духе тех, что мы только что перечислили. Некоторые поэты, прославившиеся в классической трагедии, пробовали себя и в менее серьезном жанре, как Жодель, о котором Ронсар сказал:

Жодель первым, с дерзновенной жалобой,

По-французски воспел греческую Трагедию;

Потом, меняя тон, воспел перед нашими королями

Юную Комедию на языке французском,

И так удачно их настроил, что Софокл и Менандр,

Сколь бы ни были мудры, могли бы у него научиться.

Впрочем, Жодель и его современники были лучше вдохновлены, подражая Менандру, чем Софоклу. Диалог их комедий жив и быстр; в них есть удачные слова, хорошие ситуации; но в отношении смелости и даже вольностей эти комедии шестнадцатого века ни в чем не уступают комедиям Плавта; об этом можно судить по анализу, который Суар дал пьесе Баифа под названием «Храбрец, или Тальбра». Пьеса, говорит Суар, целиком вращается вокруг интриги богатого аббата Эжена с некоей Аликс, которую он выдал замуж за простака по имени Гийом. Возвращается прежний любовник Аликс; взбешенный ее неверностью, он забирает все, что ей дарил, и, поскольку он военный, сильно пугает аббата, который не видит иного средства спасения, кроме как уговорить свою сестру Элен принять в свою милость прежнего любовника Аликс, который был влюблен в Элен и отвернулся от нее лишь из-за ее суровости. Элен, которая, по-видимому, не раз раскаивалась, что была столь сурова, обещает с величайшей готовностью сделать все, что смогут потребовать ее брат и Флоримон (так зовут любовника). Спокойствие восстанавливается этим средством и ловкостью мессира Жана, капеллана аббата, который вел все это дело. Эжен думает теперь лишь о том, чтобы продать бенефиций, дабы удовлетворить кредитора, пришедшего добавить хлопот Аликс и Гийому, и пользуется моментом, когда тот выражает свою признательность, чтобы объяснить ему, как нельзя яснее, в каких он отношениях с его женой и просить его не мешать им, на что Гийом немедленно обещает, уверяя, что он вовсе не ревнив, особенно к аббату.

Самый остроумный из всех комических авторов французской сцены шестнадцатого века, шампаньец Ларивей, чтобы оправдать подобный сценарий, говорит в одном из своих прологов: «Если кому-либо покажется, что иногда выходят за пределы пристойности, прошу его подумать, что для точного выражения нравов и склонностей нынешнего дня поступки и речи должны были бы быть совершенно той же распущенностью, то есть самой распущенностью». Ларивею не нужны были эти предосторожности; зрители, узнававшие в персонажах сцены общество своего времени, лишь смеялись и аплодировали, как аплодировали Лев X и высшие сановники римского двора «Мандрагоре». Эта пьеса, поставившая ее автора, Макиавелли, между Аристофаном и Мольером, была переделана во Франции, как и некоторые другие итальянские комедии, такие как «Обманутые» Сиенской академии, «Подмененные» и «Негромант» Ариосто; «Календра» была даже сыграна в Лионе в 1548 году на языке оригинала итальянскими комедиантами, специально приглашенными для празднества, данного Екатерине Медичи. В 1577 году Генрих III вызвал из Венеции новых актеров, которые сначала появились в Блуа во время заседаний Генеральных штатов, а затем в Париже на улице Пули, в отеле Пти-Бурбон. Эта труппа, бравшая по четыре су со зрителя, имела большой успех, и, начиная с 1586 года, итальянские актеры сменяли друг друга во Франции без перерыва до того момента, когда они окончательно завладели отелем Бургундия в 1680 году.

Таков в шестнадцатом веке, в своей грубости и разнообразии, этот французский Театр, на который Корнель, Расин и Мольер скоро прольют бессмертный блеск. Более скорые в своем драматическом развитии, Лопе де Вега, Макиавелли, Шекспир достигают с самого начала крайних пределов искусства, и Испания, Италия, Англия имеют шедевры в то самое время, когда у нас есть лишь опыты; погребенные под множеством других развалин, эти опыты, давно изгнанные со сцены, потерянные в единственных рукописях или сведенные к нескольким редким экземплярам, едва известны ученым, собирателям текстов и заметок, и, если справедливо признать, что с исключительной точки зрения искусства они в целом заслуживают этого забвения, следует одновременно утверждать, что среди документов, способных пролить полезный свет на идеи, чувства и нравы Средневековья, нет более любопытных, чем памятники нашего