Читать книгу - "Средневековье и Ренессанс. Том 4 - Поль Лакруа"

Я замок свой имею Магдалон,

Откуда мне зовутся Магдалиной.

Некоторые драмы показывают нам женщин, застигнутых на сцене родовыми муками; это не просто, говорит г-н Маньен, как в комедиях Теренция, несколько криков, доносящихся из глубины постсценума:

«Juno Lucina, fer opem, serva me, obsecro!»

– зрителя заставляют присутствовать при всех самых наивных фазах разрешения от бремени; не забывая болтовни роженицы и повитухи, которая под именем «вентриеры» играет роль столь же активную, сколь и говорливую. (Journal des Savants, январь 1847, стр. 42.) Эти странные сцены встречаются, среди прочих, в миракле под названием «Как Богородица избавила аббатису, которая была беременна от своего клерка» и в «Крещении Хлодвига». Королева Клотильда собирается родить сына вождю франков; она лежит в своей комнате и восклицает:

Боже! Когда ж придет? Слишком медлит

Ко мне сия развязка подступить.

Помянуть изволите меня,

Дева Мария!

Повитуха отвечает:

Но вы нынче уж не боритесь;

Госпожа, ваши великие муки прошли;

Спросите, какого дитя имеете,

Лучше сделаете!

Трудно, как видно, зайти дальше в бытовых деталях и прозаичности наивности. Однако эта наивность не исключала лукавства, и совершенно напрасно говорили и часто повторяли, что в мираклях не встречается ни намеков на современные события, ни сатиры на нравы. Многочисленные примеры опровергают это чересчур абсолютное утверждение; Изабелла Баварская и герцог Орлеанский, среди прочих, подвергаются в них яростным нападкам посредством весьма прозрачных намеков. Само духовенство попадает под огонь не одного колкого замечания, свидетельством чему служит этот отрывок из «Мистерии Богородицы», где дьявол советует молодой девушке заставить какого-нибудь богатого любовника оплатить расходы на ее туалет:

Найти тебе надобно толстого монаха,

Какого-нибудь прелата, какого-нибудь каноника.

Скептический и насмешливый дух парижан удачно высвечивается в «Мученичестве святого Дионисия»: святой, входя в столицу, восклицает:

Бог Отец, и Сын, и Святой Дух,

Да хранит жителей Парижа!

Это Иисус Христос, царь царей!

И парижанин, оказавшийся на его пути, говорит ему:

Какой царь? Из бобов или гороха?

Подобные тем, что мы только что привели, черты, правда, не часты, но это не значит, что живость, остроумие, даже поэзия совершенно отсутствуют в священных драмах; в них встречаются даже некоторые отрывки, в которых под грубой оболочкой языка вспыхивает подлинное поэтическое вдохновение. В подтверждение этого замечания укажем на диалог между демоном и Иудой, диалог, в котором драматизированы с большим искусством угрызения совести предателя, продавшего своего Бога.

В совершенно ином роде можно также привести сцену пастухов в «Страстях» Арнуля Гребана. Французская идиллия даже в самые развитые периоды нашей литературной культуры редко говорила более нежным языком.

«Мистерия святого Людовика» также предлагает в эпизоде, заимствованном из феодальных нравов, искусно драматизированную сцену. Трое маленьких детей, обучающихся близ Лаона у аббата Сен-Николя, получают от него разрешение пойти поиграть в лесу аббатства. Они отправляются со своими луками, надеясь поохотиться на кроликов; но они легкомысленно зашли в соседний лес, сеньор которого, Ангерран де Куси, охраняет свою охоту с безжалостной строгостью. Едва они выпустили стрелы в кролика, как их схватывают два лесничих. Тотчас появляется Ангерран. (ВИЛЬМЕН, Journal des Savants, апрель 1838, стр. 215.)

Таким образом, в священной драме Средневековья все жанры смешиваются; эта драма одновременно обыденна, гротескна, религиозна, мрачна или цветиста, как эклога. Все персонажи истории и легенды, реального мира и невидимого мира, люди, ангелы, демоны, цари земные и царь небесный проходят в ней поочередно, как в фантастическом вызывании духов; ее актерами являются дворяне, священники, горожане, простолюдины, одним словом, все общество; она царит в христианском мире, и в течение нескольких веков все сценические игры, все театральные сочинения, возникающие рядом с ней, являются, так сказать, лишь ее эпизодами, ветвями, как говорили в Средние века.

Эти ветви весьма многочисленны: назовем сначала трагедии, которые являются совершенно исключительными и мало напоминают, кроме названия, современные трагедии. Среди трагических авторов (так их называли современники) известны: Арнуль Даниэль в 1189 году; Ансельм Феди в 1220 году; Беренже Парасоль, автор пяти трагедий о жизни Жанны Неаполитанской, современником которой он был, и Гийом де Блуа, сочинивший в двенадцатом веке пьесу под названием «Флаура и Марко», сюжет которой, по-видимому, был навеян знаменитой куртизанкой по имени Флора. Здесь, как и в мистериях, все жанры смешиваются: нет ни актов, ни сцен, ни единства времени, ни единства места, и, чтобы найти трагедии в современном смысле слова, нужно во Франции дойти до шестнадцатого века, до Лазара де Баифа и Тома Сибило, которые внедрили на нашей сцене переводы или подражания греческому Театру, и особенно до Жоделя, который в 1552 году поставил «Плененную Клеопатру» собственного сочинения.

Комическая жила гораздо обильнее, и чем ближе к Возрождению, тем мощнее ее поток; она открывается в тринадцатом веке Адамом де Ла Аль, более известным под именем Горбуна из Арраса, который дарит нам в «Игре о браке Адама, или Беседке» первую французскую комедию и первую комическую оперу в очаровательной пасторали под названием «Игра о Робине и Марион», музыку и слова к которой он создал самостоятельно. Эти две пьесы, а также «Фарса о магистре Пьере Патлене» Пьера Бланше справедливо считаются весьма примечательными произведениями для эпох, в которые они были созданы. «Фарса о Патлене», относящаяся ко второй половине пятнадцатого века, долго пользовалась большой славой не только во Франции, но и за границей, и она заслуживала этого успеха, потому что полна подлинного комизма и в ней встречаются отрывки, которых не отвергли бы Мольер или Рабле. Как известно, она была возвращена на сцену в конце царствования Людовика XIV Брюэсом и Палапра, которые ничего значительного к ней не добавили и лишили ее значительной доли наивности.

Обозначаемые названиями игр, соти, фарс и подразделяемые на веселые, увеселительные, гистрионические, забавные, обсыпанные мукой, французские и т.д., комические пьесы Средневековья и Возрождения часто отличаются большим запасом галльской лукавости и причудливой веселости; но слишком часто они также обезображены грубостями и непристойностями, которые сделали бы сегодня не только их постановку невозможной, но даже анализ весьма затруднительным. Достаточно указать наугад некоторые названия; это, например, в рукописи 63 фонда Ла Вальер в Национальной библиотеке пьеса под названием «Отступление», подражание рассказу Людовика XI – и здесь,