Читать книгу - "Первые Капетинги (987-1137) - Ашиль Люшер"

могло удивлять и восхищать век веры: «Вот я, – писал Бернар приору Клерво, – я больше не говорю вам: я скоро вернусь, я возвращаюсь, я прибываю и приношу с собой свою награду – торжество Христа и мир Церкви».

БЕРНАР И КАРДИНАЛЫ

Свою награду Бернар нашел также в поразительном росте морального влияния и в восшествии на престол святого Петра монаха своего ордена, Евгения III (1145). В сущности, кардиналы и римская курия с трудом прощали ему то, чем он стал, – частное лицо, более могущественное в Церкви, чем Папа и епископы, и черпающее эту мощь из своего личного престижа. Они дошли до того, что дали ему почувствовать, что он слишком склонен подменять своим действием официальное и регулярное правление Христианства. «Дела Божьи – мои дела, – говорил он с неосторожной наивностью своему другу кардиналу Эмери, – и ничто, что Его касается, мне не чуждо». Кардинал отвечал ему: «В Церкви есть различные призвания. Все в мире, когда каждый остается на своем месте и в своем ранге, но все смешивается и расстраивается, когда переступают границы своего профессионального положения. Что может иметь общего монах с дворами и соборами?»

Ему особенно ставили в упрек то, что он не одобрял неодолимую эволюцию, толкавшую Рим к безраздельному господству над католической Европой. Если спор об инвеституре закончился, соперничество между Папой и Императором сохранялось. Были накануне яростной войны, которая должна была разразиться между священством и империей. Речь шла о том, кто, Папа или Император, будет господином Рима и Италии; и по этому важному вопросу мнение святого Бернара было известно. Он желал сохранения и примирения двух властей. Он признавал временное право императоров на город Рима, поскольку в письме к Конраду III провозглашал Рим столицей Империи. С другой стороны, он энергично противодействовал тенденции, побуждавшей Святой Престол заниматься земными делами. Не то чтобы он осуждал ясными словами временную власть пап; но то, что он написал и что сделал, доказывает, что эта власть казалась ему мало совместимой с духовной миссией Папства и опасной для будущего института. Нужно ли больше, чтобы сделать аббата Клерво подозрительным для государственных мужей, которые управляли римской Церковью и стремились через нее править всем миром?

БЕРНАР И СХОЛАСТИКА

Тот, кто сумел восстановить единство в религиозном управлении христианскими народами, должен был также трудиться над его сохранением в области веры. Бернар боролся с той же пылкостью против попыток, которые уже делала человеческая мысль, чтобы сбросить иго Церкви и освободиться от традиции. Он всегда показывал себя убежденным защитником древней веры, естественным врагом новшеств, вводимых теологами и философами. Можно подумать, что этот человек, который так сурово поправлял своих друзей, не колебался вступить в схватку с врагом. У него была безотчетная и могущественная вера простых душ. То он утверждал, что достаточно учиться в великой школе природы: «Деревья и скалы леса научат тебя большему, чем книги»; то он признавал учителями только апостолов: «Они не научили меня читать Платона и разбирать тонкости Аристотеля; но они научили меня жить, и это не малая наука».

Он, однако, знал богословие, но глубоко презирал схоластику и ее приверженцев. «Есть некоторые, – добавлял он, – которые хотят учиться только для того, чтобы знать, и это любопытство недостойно человека; другие хотят учиться только для того, чтобы слыть знающими, и это тщеславие постыдно; другие учатся только для того, чтобы торговать своей наукой, приобретать деньги или почести, и эта торговля бесчестна». Поэтому он хотел бы отговорить молодежь приходить в Париж искать науки и через науку – удовольствий и богатства: «Бегите Вавилона и спасайте свои души», – восклицал он в проповеди, произнесенной в 1140 году перед студентами; и двадцать из них последовали за ним в Клерво.

В действительности наука не нравилась ему главным образом потому, что была опасна для религии; он с горечью жаловался на дерзости своего века: «Насмехаются над народной верой, обнажают божественные тайны, безрассудно обсуждают высшие вопросы; осмеивают отцов, которые предпочли улаживать эти споры, чем решать их. Человеческий дух все себе присваивает, ничего не оставляя вере».

БОРЬБА С ЕРЕСЬЮ

Мы увидим в другом месте, как он сражался со школьной ересью (то, что он называл «глупомудрием») в лице Абеляра и Гильбера де ла Порре, чисто религиозной и социальной ересью – у Генриха Лозаннского и Пьера де Брюи.

Политическую ересь представлял Арнольд Брешианский, народный агитатор и опасный трибун. Тот отрицал за клириками право владеть феодами и оставлял им только религиозную власть. Никаких регальных прав у епископов, никакой коллективной собственности у монахов: церковникам достаточно десятины. Нужно абсолютное разделение между временным и духовным; священники могут управлять только совестью: они не имеют никакого права на землю и деньги. Такая доктрина не была в столь большом противоречии с идеями некоторых апостолов церковной реформы. Христианский идеал, для последовательных умов, состоял бы в том, чтобы духовенство отказалось от своих земельных владений, и сам Папа – от своего суверенитета. Тезис Арнольда Брешианского приходился как раз кстати, чтобы возбудить народ больших городов к отвержению господства епископов и узаконить коммунальное движение, осужденное Церковью.

АРНОЛЬД БРЕШИАНСКИЙ

Аббат Клерво поспешил объявить Арнольда Брешианского человеком тем более опасным, что, ведя суровую жизнь, «он имел вид благочестия, отвергая силу его».

Папский легат, любивший философию и философов, имел неосторожность предоставить свое покровительство ересиарху. Выговор не заставил себя ждать: «Арнольд Брешианский – человек приятного и обольстительного обхождения, но его учение отравлено; у него голова голубя и хвост скорпиона, чудовищное создание, извергнутое городом Брешией, отвергнутое Римом, отринутое Францией, ненавидимое Германией, которого Италия больше не хочет принимать, и говорят, что вы даете ему приют? Покровительствовать такому человеку – значит быть неверным Папе или, скорее, самому Богу». Римская курия лучше поняла негодование святого Бернара, когда увидела римский народ, претворяющий в жизнь теории Арнольда, освобождающийся грабежом и убийством и под его руководством производящий малоразумную реконструкцию форм древней латинской республики (1143-1145).

БЕРНАР И КОММУНАЛЬНОЕ ДВИЖЕНИЕ

Бернар жестоко упрекал эту чернь в том, что она делает из Рима «посмешище всей вселенной». Со времени раскола он питал к ней презрительную антипатию, которую не скрывал: «Что сказать об этом народе? – пишет он в «О размышлении». – Это римский народ; нет более краткого и выразительного термина, чтобы обозначить то, что я о нем думаю». Но в другом месте он поясняет лучше: «Простим ворам, они римляне, и деньги для них – слишком сильное искушение». Дело городских вольностей его мало интересовало. В Реймсе, где он пытался успокоить возбуждение буржуазии (1140), все его красноречие разбилось об упорство тех, кто хотел коммуну. Для него, как и для всей Церкви, Людовик VII, силой покорив этих