Читать книгу - "Средневековье и Ренессанс. Том 4 - Поль Лакруа"

в «Мираклях Богородицы», встречаются краткие проповеди в прозе, которые помещаются то в начале пьесы, то вставлены в саму пьесу. Эти проповеди произносились священниками, которые приходили возбуждать благочестие актеров и зрителей. Иногда даже перед началом представления служили торжественную мессу, и когда латинские или фарсированные драмы еще игрались в церквях, актер, исполнивший главную роль, заканчивал ее, утром запевая «Te Deum», а вечером – «Magnificat». Бывало также, что перед тем, как играть мистерии на театре, по городским улицам проводили то, что называли «показом персонала и машин». Так, в Бурже в 1536 году пятьсот актеров – горожан, каноников, судейских чиновников, – выступавших в «Деяниях апостолов», после того как их созвали под звуки труб, флейт и барабанов, отправились для переодевания в кельи аббатства Сен-Сюльпис, где им в изобилии раздали пищу и вино, и оттуда процессией направились на арену, где была возведена сцена.

Сразу после начала пьесы актеры, что бы они ни должны были изображать, всегда были обязаны оставаться на виду, сидя в промежутках между сценами на ступенях, расположенных по обеим сторонам сцены. Они поочередно покидали свои места и возвращались на них, чтобы выйти на сцену, и не было, как сегодня, тайны кулис, помогающей создавать иллюзию. Единство времени и места было совершенно неизвестно, и часто в начале пьесы зрители видели актеров шести или семи лет, которые спустя короткое время появлялись в расцвете зрелого возраста; это был один и тот же персонаж, но это уже не мог быть тот же человек, и вот как это делалось. Если речь шла о роли Марии, выводили ребенка трех или четырех лет, который действовал соответственно своему возрасту, после чего его роль заканчивалась, что обозначалось в тексте словами: «Здесь кончается маленькая Мария». Затем появлялась Мария пятнадцати-шестнадцати лет, которая уступала очередь большой Марии, и таким образом зрители часто видели сидящими на ступенях три образца одного и того же персонажа разного роста и возраста.

Правдоподобие почти не соблюдалось, и если не стремились создать иллюзию, то по крайней мере ничего не упускали, чтобы поразить глаза: расточались богатые гобелены, яркие краски, и все свидетельствует о том, что роскошь костюмов доводилась до крайности. Знаменитая мистерия, представленная в Бурже, которую нам уже доводилось цитировать, показывает в обширной трилогии, состоящей из чина Ада, чина Апостолов и чина Рая, все великолепие зрелищной феерии.

В чине Ада фигурируют двенадцать дьяволов, одетых в темный бархат, весь испещренный ящерицами и змеями; Сатана, с крыльями из зеркал, держит скипетр, извергающий огонь: он облачен в платье из малинового бархата с длинным ворсом, а поясом ему служит длинная змея, шевелящая головой и хвостом; Прозерпина носит медвежью шкуру, и из ее рукавов сочатся капли крови. В чине Апостолов видят Марию в платье из белого атласа и алой мантии; царь Иеропольский, восседающий на дромадере, который поводит головой, открывает пасть и высовывает язык. Наконец, в чине Рая – Моисей с двумя маленькими рожками на голове, святой Михаил, Рафаил и множество ангелов, чьи крылья находятся в движении. Без сомнения, историческая точность костюмов была далека от строгости, и люди, представлявшие похороны Цезаря с мальчиками-служками, несущими святую воду и кресты, люди, воображавшие, что Аристотель был влюблен в дочь каэнского булочника, мало заботились об археологической традиции; но, сделав эту оговорку, есть все основания полагать, что Театр в пятнадцатом веке ни в чем не уступал в великолепии современному Театру. Были костюмы фантазийные – для язычников, римских императоров, философов – и костюмы традиционные – для священных персонажей и ролей, заимствованных из истории христианства. Так, дьяволы были черными, ангелы – белыми или красными, и, поскольку священническое облачение было самым почтенным из известных, Бог всегда был одет в плащ и стопу. Когда актеры играли роль умерших, они облачались под видом душ, то есть покрывались с головы до ног длинным покрывалом: белым – для избранных, красным или черным – для осужденных. Видели даже таких, которым поручили играть роль крови Авеля и которые, чтобы справиться с этой трудной задачей, обернулись в большое красное полотно и катались у ног Каина, крича: «Мщение!»

Мистерии, некоторые из которых насчитывают не менее семидесяти-восьмидесяти тысяч стихов, часто требовали для полного представления нескольких недель; но, поскольку нужно было давать отдых актерам и даже публике, между представлениями делали перерыв в несколько дней, и толпа каждый раз возвращалась столь же усердной, столь же любопытной. Могло ли быть иначе? Она видела там, живой и одушевленный, мир прошлого и будущего; рай первых времен, где она находила своих прародителей, и рай, где ей предстояло однажды найти своего Бога! Эти флейты, эти арфы, эти лютни, сопровождавшие голос актеров, – разве не те же самые инструменты, что в обители избранных сопровождали вечную песнь блаженных? Она познавала, объясненное игрой на сцене, как ежедневно слышала с кафедры, объясненное голосом священника, мрачную тайну человеческой судьбы, грехопадение и искупление, наказание и награду; она смотрела глазами веры, и эта сила священной драмы была не триумфом искусства, но чудом веры.

Искусство, в самом деле, блистало лишь вспышками в этих одновременно варварских и наивных сочинениях, обширном пандемониуме, где отражалось все творение. Мир реальный и мир фантастический, священная история и светская история, Библия и мифология использовались с удивительной простодушной верой. Авторы ничего не изобретали; они ограничивались тем, что сшивали одно за другим, облекая в диалогическую форму, факты, относящиеся к одному и тому же легендарному циклу, и вводили наиболее важных персонажей эпохи, к которой относилось действие. С двенадцатого по шестнадцатый век драматический гений в мистериях, кажется, остается совершенно неподвижным; рамки сочинений постоянно расширяются, но замысел, разработка остаются все теми же. Авторы для сценического правдоподобия полностью полагаются на добрую волю присутствующих. Самые обыденные обстоятельства жизни воспроизводятся с тщательной точностью, в то время как простейшие понятия истории или географии игнорируются с невежеством, поражающим даже для писателей Средневековья. В «Мираклях святого Марциала» Вергилий ассоциируется с пророками, пришедшими поклониться Мессии, и в конце пьесы он поет рифмованное Benedicamus. В «Деяниях апостолов» видят рядом с семью мудрецами Греции прево Дамаска, царя мирмидонов и Аполифага, дикого человека, доставленного живым из египетских пустынь, которого по жестокости Нерон заставлял есть живых людей. В других местах цари Израиля окружены графами, баронами, рыцарями; Ирод – язычник, и у него в доверенных лицах – мусульманин по имени Сирин; Марфа и Магдалина живут как знатные дамы, каждая в своем замке и согласно феодальным обычаям: последняя берет свое имя от названия земли, как она