Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

рукоплескали изгнанию «перекрасившихся» и коррумпированных комиссаров, но ужасались размаху чистки. Стало известно, что чистки будут периодически повторяться, и люди размышляли о том, что случится на следующий год или через год, если уже сейчас из партии изгнали треть ее членов. Боязливые и осторожные начали задумываться, прежде чем осмеливались подать рискованное замечание или сделать шаг, который во время следующей чистки может навлечь на них упреки в политической незрелости или отсталости. Чистка, замышлявшаяся как средство очистить партию и сохранить ее характер, стала служить партии как самый мощный инструмент самоподавления.

Мы видели, что, когда рабочий класс перестал существовать в качестве эффективной социальной силы, этот класс подменила собой партия во всей ее грозной реальности. Однако теперь партия также начала превращаться в нечто столь же неясное и призрачное, как и то, что она подменила. Имелось ли какое-либо реальное содержание и могла ли существовать какая-либо независимая жизнь в партии, которая за один лишь год объявила треть своих членов недостойными и изгнала их? 200 тысяч вычищенных человек, по-видимому, до сих пор принимали участие во всех нормальных процедурах партийной жизни, голосовали за резолюции, выбирали делегатов на съезды и, таким образом, формально играли существенное значение при формировании партийной политики. Однако их изгнание не привело к заметным изменениям или корректировкам этой политики. В партийном мировоззрении невозможно найти ни следа от этой грандиозной хирургической операции, когда от партии оказалась отрезана ее треть. Один лишь этот факт доказывает, что уже какое-то время большинство членов партии не имело ни малейшего влияния на ее поступки. Большевистская политика определялась крохотной «головкой» партии, которая подменила собой целое.

Кто же входил в эту «головку» ? Сам Ленин ответил на этот вопрос со всей ясностью. В марте 1922 года он писал Молотову, который тогда был секретарем ЦК: «Если не закрывать себе глаза на действительность, то надо признать, что в настоящее время пролетарская политика партии определяется не ее составом, а громадным, безраздельным авторитетом того тончайшего слоя, который можно назвать «старой партийной гвардией»8. Отныне Ленин только эту гвардию считал хранительницей социалистических идеалов, опекуном партии и в конечном счете временным заместителем рабочего класса. Всего в гвардии числилось несколько тысяч настоящих ветеранов революции. Как сейчас полагал Ленин, основная масса партии, выросшая как гриб, была подвержена всяческим развращающим влияниям хаотичного и анархичного общества. Даже лучшие из младших партийцев нуждались в тщательном обучении и политической подготовке, прежде чем могли стать «истинными большевиками». Таким образом, отождествление партии с пролетариатом превратилось в еще более узкое отождествление пролетариата со «старой гвардией».

Но даже и эта «гвардия» с трудом удерживалась на той головокружительной высоте, на которую ей удалось подняться; не было никаких гарантий, что она сумеет противостоять развращающему влиянию времени, усталости и власти, а также давлению со стороны социального окружения. В единстве «старой гвардии» уже появились трещины. В письме Молотову Ленин отмечал: «Достаточно небольшой внутренней борьбы в этом слое, и авторитет его будет... ослаблен настолько, что решение будет уже зависеть не от него» и «старая гвардия» окажется не способна контролировать события. Следовательно, было необходимо любой ценой сохранять солидарность «старой гвардии», поддерживать в ней дух высокой миссии и закрепить ее политическое главенство. Периодических партийных чисток для этого было недостаточно. Следовало обставить жесткими ограничениями прием новых членов, которым предстояло подвергнуться самым тщательным проверкам. Наконец, как полагал Ленин, внутри партии нужно создать особую иерархию, основанную на заслугах и продолжительности революционного стажа. Право занимать некоторые важные должности получат лишь те люди, которые вступили в партию не позже чем в начале Гражданской войны. Еще более ответственные должности будут доступны лишь для тех, кто состоит в партии с начала революции, а на самые высокие позиции не сможет попасть никто, кроме ветеранов подпольной борьбы с царизмом9.

Однако в этих правилах еще не чувствуется дух вульгарного патронажа. «Старая гвардия» по-прежнему руководствовалась своим аскетическим кодексом революционной морали. Согласно партмаксимуму, члены партии, даже занимающие самые высокие должности, получали жалованье, не превышающее заработок квалифицированного заводского рабочего. Правда, некоторые сановники уже нашли различные лазейки и в придачу к скромной зарплате получали всевозможные пособия. Но такие отклонения по-прежнему оставались исключением: новые положения, касающиеся назначения на должности, были призваны служить не подачкой «старой гвардии», а гарантией того, что партия и государство останутся в ее руках надежными инструментами для строительства социализма.

«Старая гвардия» представляла собой грозную силу. Ее членов объединяли воспоминания о совместной героической борьбе, непоколебимая вера в социализм и убеждение, что среди всеобщего распада и апатии возможность построения социализма зависит от них, и практически только от них. Они действовали уверенно, но порой излишне высокомерно, были бескорыстны, но амбициозны, руководствовались самыми возвышенными чувствами, но были способны на беззастенчивую жестокость, отождествляли себя с историческими судьбами революции, но и эти судьбы отождествляли с собой. В своей исключительной преданности социализму они стали рассматривать борьбу за него как исключительно свое дело — едва ли не как частный бизнес, и были склонны оправдывать свое поведение и даже свои личные амбиции теоретической терминологией социализма.

Среди бедствий этих лет нравственная мощь «старой гвардии» являлась для большевизма бесценным активом. Возобновление частной торговли и частичное разрешение частной собственности внесло в ряды партийцев уныние. Многие коммунисты с беспокойством задумывались, куда приведет революцию провозглашенное Лениным «отступление»: казалось, что Ленин готов на любые подачки торговцам и частным земледельцам. Поскольку крестьяне отказывались продавать продовольствие за обесценившиеся банкноты, были «реабилитированы», а затем и укрепились деньги, презиравшиеся во время военного коммунизма как реликт старого общества. Теперь без денег ничего нельзя было получить. Государство урезало субсидии, которые выделяло государственным предприятиям, и рабочие, не терявшие своих мест даже в самую худшую пору, оказывались за воротами. Государственные банки пустили свои скудные ресурсы на кредиты для поощрения частного предпринимательства. Тем не менее ЦК уверял партию, что государство, сохранив за собой «командные высоты» в крупной промышленности, в любом случае сумеет контролировать национальную экономику. Однако эти «командные высоты» имели жалкий и почти безнадежный вид: государственные заводы стояли, в то время как частная торговля уже процветала. Тогда Ленин пригласил старых концессионеров и иностранных инвесторов вернуться в Россию и вкладывать в нее деньги; этот важный элемент капитализма не появился в стране лишь потому, что инвесторы не откликнулись. «Но что бы случилось, — думали большевики, — если бы концессионеры вернулись»? А у нэпманов тем временем прибавлялось самоуверенности, они жировали среди голодных городов и высмеивали революцию. В деревне кулаки снова пытались прижать к ногтю батраков; тут и там кулаки и зависимые