Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

России и пытались приспособиться к новому режиму, представляли собой не более чем обломки прежнего класса. Старая интеллигенция и в меньшей степени чиновничество разделили судьбу буржуазии: одни ели эмигрантский хлеб на Западе, другие же служили новым хозяевам России как «специалисты». С возобновлением частной торговли появился новый средний класс. Составлявшие его выскочки, которых презрительно называли «нэпманами», старались, не тратя времени, воспользоваться возможностями, предоставленными нэпом, в кратчайшие сроки сколачивали огромные состояния и прожигали жизнь с тем чувством, что позади остался один потоп, а второй поджидает впереди. Этот новый класс, презираемый даже остатками старой буржуазии, и не пытался развить собственные политические взгляды. Символом его социального существования и нравственности оставалась Сухаревка — огромный и неприглядный рынок в Москве.

Одним из мрачных и парадоксальных последствий борьбы стало то, что класс промышленных рабочих, который теперь должен был воспользоваться своей диктатурой, также оказался в распыленном состоянии. Самые отважные и политически зрелые рабочие либо расстались с жизнью во время Гражданской войны, либо занимали ответственные должности в новом правительстве, армии, милиции, руководстве промышленности и в многочисленных новых учреждениях и организациях. С гордостью помня о своем происхождении, эти пролетарии, превратившиеся в комиссаров, фактически больше не принадлежали к рабочему классу. С течением времени многие из них все больше отдалялись от рабочих и сближались с бюрократическим окружением. Основная масса пролетариата также деклассировалась. Множество рабочих в голодные годы бежало из города в деревню; будучи преимущественно горожанами в первом поколении, не потерявшими своих сельских корней, они быстро вернулись в ряды крестьянства. В первые годы нэпа началось переселение в обратном направлении — исход из деревни в город. Некоторые старые рабочие вернулись в города; но большинство пришельцев составляли неграмотные крестьяне от сохи, не имевшие никаких политических, а тем более культурных традиций. Однако в 1921 —1922 годах миграция из села в город была не более чем ручейком.

Распыление старого рабочего класса создало вакуум в городской России. Старое, уверенное в себе и классово сознательное рабочее движение с многочисленными учреждениями и организациями, профсоюзами, кооперативами и просветительскими клубами, где гремели бурные и страстные дискуссии и велась оживленная политическая работа, — это движение превратилось в пустую оболочку. Ветераны классовой борьбы кое-где собирались маленькими кружками и дискутировали о перспективах революции — вот и все. Когда-то они действительно составляли «авангард рабочего класса». Теперь же их осталась только горстка, и они не видели позади себя основную массу своего класса, которая когда-то прислушивалась к ним, руководствовалась их сигналами и следовала за ними в гущу социальной борьбы.

Диктатура пролетариата одержала верх, но сам пролетариат практически исчез. Он и прежде представлял собой лишь ничтожное меньшинство населения и сыграл решающую роль в трех революциях не благодаря своей численности, а вследствие поразительной мощи своего политического сознания, инициативы и организации. В лучшие времена на крупных промышленных предприятиях России работало не более трех миллионов человек. К концу Гражданской войны на производстве осталась лишь половина от этого числа, причем многие бездельничали, потому что заводы простаивали. Правительство в рамках своей социальной политики сознательно не увольняло их, чтобы сохранить ядро рабочего класса на будущее. Эти рабочие, фактически, превратились в безработных на пособии. Если трудящийся получал жалованье деньгами, то оно ничего не стоило вследствие катастрофического обесценивания рубля. По сути, он жил благодаря случайным подработкам, торговле на черном рынке и экспедициям за продовольствием в соседние деревни. Если трудящийся получал зарплату натурой, особенно продукцией своего предприятия, то немедленно мчался на черный рынок, чтобы обменять пару ботинок или отрез ткани на хлеб и картошку. Когда менять было нечего, он возвращался на завод, чтобы украсть какой-нибудь инструмент, горсть гвоздей или мешок угля, которые тоже нес на черный рынок. Кража на заводах стала таким обыденным явлением, что, по оценкам, половина рабочих воровала то, что сама производила2. Можно себе представить, какой эффект голод, холод, полнейшее безделье на рабочем месте и толчея черных рынков, воровство и обман — практически биологическая борьба за существование — оказывали на нравственность людей, которые считались правящим классом нового государства.

В качестве социального класса уцелело одно лишь крестьянство. Мировая война, Гражданская война и голод, конечно, собрали свой урожай, но не пошатнули основ сельской жизни, не снизили крестьянской живучести и способности к возрождению. Даже самые ужасные катастрофы не могли рассеять огромную массу крестьянства, бессмертного, как сама природа. Чтобы выжить, ему достаточно было работать на лоне матери-земли, в то время как промышленные рабочие рассеялись, когда рухнуло искусственно созданное машинное производство, от которого зависело их существование. Крестьяне сохранили свой характер и место в обществе. Их позиции укрепились за счет помещиков. Сейчас они могли себе позволить подсчитать и приобретения, и потери, которые принесла им революция. После того как отменили продразверстку, у крестьян появилась надежда наконец-то полностью собрать урожай со своих сильно увеличившихся наделов. Пусть они жили в полной нищете — но и это, и сопровождавшая нищету отсталость были неотъемлемой частью их социального наследия. Освободившись из-под власти помещиков, крестьяне предпочитали нищету на своих наделах непостижимому бескрайнему изобилию при коммунизме, которое обещали им городские агитаторы. Отныне речи агитаторов не слишком волновали мужиков. Крестьяне заметили, что в последнее время те старались не задевать их и даже пытались польстить и сдружиться с ними. На какое-то время мужик, несомненно, стал «Вениамином для большевистского руководства»3, которое стремилось восстановить «связь города с деревней» и «союз рабочих и крестьян». Поскольку рабочий класс был не в силах заявить о себе, тем весомее становилась роль крестьянства. Ежемесячно, еженедельно крестьянин получал тысячу свежих доказательств своего выросшего значения; соответственно возрастала и его уверенность в себе.

Однако именно этот класс, единственный, кто сохранил свой характер и место в обществе, по самой своей природе был политически инертным. Карл Маркс в свое время дал поразительную картину «идиотизма деревенской жизни», который в предшествовавшем столетии помешал французскому крестьянству «защищать свои классовые интересы от своего собственного имени», и эта картина вполне соответствует русскому крестьянству 1920-х годов:

«...крестьяне составляют громадную массу, члены которой живут в одинаковых условиях, не вступая, однако, в разнообразные отношения друг с другом. Их способ производства изолирует их друг от друга, вместо того чтобы вызывать взаимные сношения между ними. Эта изолированность еще и усиливается вследствие плохих путей сообщения французов и бедности крестьян. Их поле производства, парцелла, не допускает никакого разделения труда при ее обработке... а следовательно, и никакого разнообразия развития, никакого различия талантов, никакого богатства общественных отношений. Каждая отдельная крестьянская семья почти что довлеет сама по себе, производит непосредственно большую часть