Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

того, что потребляет, приобретая таким образом свои средства к жизни более в обмене с природой, чем в сношениях с обществом. Парцелла, крестьянин и семья; рядом другая парцелла, другой крестьянин и другая семья. Кучка этих единиц образует деревню, а кучка деревень — департамент. Таким образом, громадная масса французской нации образуется простым сложением одноименных величин, как мешок картофелин образует мешок с картофелем»4.

«Гигантский мешок с картофелем», который представляла собой сельская Россия, также оказался не способен защитить себя «от своего собственного имени». Прежде от ее имени говорили и выступали на ее защиту интеллигенты-народники или социалисты-революционеры. Однако партия эсеров, дискредитировавшая себя отказом санкционировать аграрные реформы, а позже загнанная в подполье и уничтоженная большевиками, отныне не играла никакой роли.

«Мешок с картофелем» оставался огромным, грозным и... немым. Он всем бросался в глаза; никто не мог игнорировать его или нагло попирать; он уже шарахнул городскую Россию по голове, и большевистским вождям приходилось склоняться перед ним. Но «мешок с картофелем» не мог обеспечить прочность, форму, волю и голос для рыхлого, распадающегося общества.

Итак, через несколько лет после революции страна была не в состоянии решить свои проблемы и защитить свои интересы через институт реальных представителей. Старые правящие классы были уничтожены, а от нового правящего класса, пролетариата, осталась лишь тень. Ни одна партия не могла претендовать на защиту интересов распыленного рабочего класса, а рабочие не обладали контролем над партией, которая претендовала на то, чтобы выступать от их имени и управлять страной в их пользу.

Кого же представляла партия большевиков? Только саму себя, то есть свою былую связь с рабочим классом, нынешнюю претензию играть роль защитника пролетарских классовых интересов и намерение в ходе экономической реконструкции воссоздать новый рабочий класс, который со временем был бы способен взять судьбу страны в свои руки. Пока же партия большевиков удерживала власть как узурпатор. Не только враги считали ее узурпатором — сама партия выглядела узурпатором, даже если судить по ее собственным стандартам и собственной идее революционного государства.

Как мы помним, враги большевизма с самого начала объявили Октябрьскую революцию, а затем и разгон Учредительного собрания в 1918 году актами узурпации. Большевики не принимали это обвинение близко к сердцу; они отвечали, что правительство, у которого они отобрали власть в октябре, не опиралось ни на какой выборный представительный орган, и революция привела к власти правительство, которое пользуется поддержкой подавляющего большинства выборных и представительных Советов рабочих и солдатских депутатов. В Советах, по определению представлявших собой орган диктатуры пролетариата, заседали представители классов. Всеобщее избирательное право в стране отсутствовало; помещики и буржуазия были лишены права голоса, а крестьянству выделялось столько мест, чтобы обеспечить преобладание городских рабочих. Рабочие голосовали не по отдельности на традиционных избирательных участках, а на заводах и в мастерских как члены тех производительных единиц, из которых состоял их класс. Лишь такое классовое представительство большевики после 1917 года считали имеющим законную силу.

Однако ленинское правительство постепенно теряло свою представительность именно в смысле большевистской концепции пролетарского государства. Формально его основу по-прежнему составляли Советы. Но Советы 1921 —1922 годов, в отличие от Советов 1917 года, не были и не могли быть представительными — они просто не могли представлять фактически исчезнувший рабочий класс. Советы являлись порождением большевистской партии, и, хотя ленинское правительство утверждало, что получило свои полномочия от Советов, на самом деле оно само себя наделило этими полномочиями.

Большевистская партия помимо своей воли оказалась в положении узурпатора. Она не могла жить по своим принципам, поскольку рабочий класс перестал существовать. Что могла и должна была делать партия в таких обстоятельствах? Опустить руки и расстаться с властью? Революционное правительство, победившее в жестокой и опустошительной Гражданской войне, не отрекается от власти на следующий день после победы и не сдается на милость побежденных врагов, мечтающих о мести, даже если выясняется, что оно не может править в соответствии со своими идеями и больше не пользуется той поддержкой, которую имело в начале Гражданской войны. Большевики лишились этой поддержки не вследствие смены предпочтений у своих бывших сторонников, а вследствие исчезновения последних. Они знали, что их мандат на управление республикой не был должным образом продлен представителями рабочего класса — не говоря уже о крестьянстве, но кроме того, знали, что их окружает вакуум, который можно лишь медленно заполнить в течение долгих лет, и в данное время никто не может ни продлить, ни отменить этот мандат. В узурпаторов их превратили форсмажорные обстоятельства, социальная катастрофа, и поэтому они сами не считали себя узурпаторами.

Столь стремительное исчезновение энергичного и воинствующего социального класса с политической арены и атрофия общества в результате Гражданской войны привели к возникновению странного, но не уникального исторического феномена. Во время других великих революций общество также оказывалось в полной прострации и революционные правительства претерпевали аналогичную трансформацию. И английская пуританская революция, и Великая французская революция поначалу противопоставили старому режиму новый принцип представительного правительства. Пуритане поддерживали парламент в его противостоянии с королем. Вожди французского третьего сословия поступили аналогичным образом, провозгласив себя Национальным собранием. В результате последующего восстания и Гражданской войны силы старого режима лишились возможности управлять обществом, но и классы, поддерживавшие революцию, оказались слишком разобщены и слишком обессилены, чтобы удержать власть, в результате чего представительное правительство стало невозможным. Единственной организацией, обладавшей достаточным единством воли, организованностью и дисциплиной, чтобы обуздать хаос, оставалась армия. Она объявила себя защитницей общества и установила «власть меча» — откровенно узурпаторскую форму правления. В Англии две главные фазы революции нашли воплощение в одном человеке: Кромвель сперва повел общины против короля, а затем, как лорд-протектор, узурпировал прерогативы и короны, и общин. Во Франции обе фазы оказались разделены отчетливым промежутком, и в каждой фазе на первый план выходили разные люди: узурпатор Бонапарт не играл серьезной роли на ранних этапах революции.

В России таким сплоченным и дисциплинированным органом, вдохновляемым единой волей, способным возглавить страну, являлась партия большевиков. Во время прежних революций такой партии не существовало. Главная сила пуритан заключалась в армии Кромвеля; в результате армия стала верховодить ими. Якобинская партия возникла лишь в ходе восстания, являясь составной частью непостоянной революционной волны, и распалась и исчезла, когда волна пошла на убыль. Наоборот, большевистская партия сформировалась как крепкая и централизованная организация задолго до 1917 года. Это позволило ей возглавить революцию, а после спада революционного накала играть в течение десятилетий ту роль, которую армия играла в революционной Англии и Франции, создать стабильное правительство и приступить к интеграции и переустройству жизни страны.

Благодаря своим умонастроениям и политическим