Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

шаги. Если он полагал, что партия в каком-то пункте ошибается или что ею неправильно руководят, он говорил это без опаски или без пристрастия, стараясь привлечь товарищей на свою сторону. Пока партия боролась за демократические права рабочих, она не могла отказать в этих правах своим членам в рамках своей собственной организации6.

Разрушая многопартийную систему, большевики не имели представления, чем это окончится для них самих. Они полагали, что вне этой системы останутся теми, кем были всегда: дисциплинированным, но свободным союзом воинствующих марксистов. Они считали само собой разумеющимся, что коллективный разум партии, как и прежде, будет формироваться в ходе обычного обмена мнениями, столкновения политических и теоретических аргументов, не понимая, что не могут запретить все разногласия вне своих рядов и сохранить их внутри своих рядов; они не могли лишить демократических прав общество в целом, оставив эти права лишь себе самим.

Однопартийная система представляла собой терминологическую нелепицу: единственная партия не может оставаться партией в общепринятом смысле. Ее внутренняя жизнь обречена на усыхание и умирание. От «демократического централизма» — ключевого принципа большевистской организации — остался только централизм. Партия сохраняла свою дисциплину, но не демократические свободы. По-иному и не могло быть. Если бы большевики теперь безоглядно пустились в споры, если бы их вожди выставили свои разногласия на публику, если бы рядовые члены получили право критиковать вождей и их политику, они бы подали пример небольшевикам, которых бы тоже нельзя было заставить удержаться от споров и критики. Если бы членам правящей партии разрешили создавать фракции и группировки, чтобы в рамках партии отстаивать те или иные взгляды, то разве удалось бы запретить людям, не входящим в партии, создавать собственные ассоциации и формулировать собственные политические программы? Ни один политический орган не может быть на девяносто процентов немым и на десять процентов говорящим. Заставив замолчать небольшевистскую Россию, ленинская партия в конце концов была вынуждена замолчать сама.

Но партия так легко не могла с этим примириться. Революционеры, привыкшие не повиноваться никаким властям, подвергать сомнению общепринятые истины и критически относиться к собственной партии, не могли неожиданно склониться перед властью в безусловной покорности. Даже подчиняясь, они продолжали задавать вопросы. После того как X съезд в 1921 году запретил внутрипартийные фракции, в собраниях большевиков по-прежнему бушевали дискуссии. Сходно мыслящие коммунисты по-прежнему объединялись в «лиги», выдвигали свои «платформы» и «тезисы» и подвергали вождей едкой критике. Их действия грозили подорвать основу однопартийной системы. Подавив сопротивление всех врагов и противников, партия большевиков не могла существовать иначе чем в процессе постоянного самоподавления.

Партию на этот путь толкали сами обстоятельства ее роста и успеха. В начале 1917 года в ней по всей России числилось не более 23 тысяч членов. В ходе революции это число утроилось и учетверилось. В разгар Гражданской войны в 1919 году в рядах партии состояло четверть миллиона человек. Этот рост отражал неподдельную привлекательность партии для рабочего класса. К 1922 году численность партии снова утроилась, дойдя до 700 тысяч человек. Однако по большей части этот рост был вызван искусственно. Стремление примкнуть к победителям набирало обороты. Партии приходилось заполнять бесчисленные должности в правительстве, промышленности, профсоюзах и т. д., и она старалась назначать туда людей, признававших партийную дисциплину. В этой массе новоприбывших подлинные большевики оказались в явном меньшинстве7. Они понимали, что тонут в чужеродном элементе, и, встревожившись, стремились отделить плевелы от зерна.

Но как это сделать? Было достаточно затруднительно отличить тех, кто вступил в партию из искренних побуждений, от «перекрасившихся» и карьеристов. Еще труднее было определить, прониклись ли целями и чаяниями партии даже те, кто стремился к членству в ней по другим мотивам, и готовы ли они за нее сражаться. Пока имелось несколько партий, оглашавших свои программы и рекрутировавших сторонников, их непрерывная конкуренция гарантировала правильный отбор человеческого материала и его распределение между партиями. Тогда новичок в политике имел все возможности сравнить конкурирующие программы, принципы действия и лозунги. И если он шел за большевиками, то делал это вследствие осознанного выбора. Но у тех, кто вступал в политику в 1921 —1922 годах, такого выбора не было. Они знали лишь партию большевиков. В других обстоятельствах, возможно, они были бы склонны присоединиться к меньшевикам, эсерам или к любой другой группировке. Теперь же их стремление к политической работе вело в единственную существующую партию, единственную, которая обещала выход их энергии и пылу. Многие из новых партийцев были, по словам Зиновьева, «бессознательными меньшевиками» или «бессознательными эсерами», которые искренне считали себя «хорошими большевиками». Наплыв подобных элементов грозил извратить характер партии и выхолостить ее традиции. В самом деле, на XI партийном съезде в 1922 году Зиновьев заявлял, что в большевистской организации уже существует две или больше потенциальных партий, состоящих из тех, кто искренне заблуждается, считая себя большевиками. Таким образом, один только факт однопартийности вел к тому, что партия лишалась единомыслия и в ее собственной среде начали формироваться рудиментарные суррогаты запрещенных партий. Социальный фон со всем его подавлявшимся разнообразием интересов и политического менталитета давал о себе знать, напирая на единственную существующую политическую организацию и просачиваясь в нее со всех сторон.

Вожди старались защитить партию от этого проникновения. Они начали чистку. Призыв к чистке прозвучал из уст «рабочей оппозиции» на X съезде; первая чистка была проведена в 1921 году. Милиция и суды не имели никакого отношения к этой процедуре. На публичных заседаниях контрольные комиссии, т. е. партийные трибуналы, исследовали послужной список и моральный облик каждого члена партии, какое бы высокое положение он ни занимал. Каждый присутствующий на собрании мог выступить в защиту проверяемого или против него, после чего контрольная комиссия объявляла его достойным или недостойным членства в партии. Недостойные не несли никакого наказания, но изгнание из правящей партии в большинстве случаев лишало человека шансов занять ответственную должность.

Таким образом, за короткое время из партии было изгнано 200 тысяч человек — примерно треть от ее общей численности. Контрольная комиссия разделяла исключенных на несколько категорий: простые карьеристы; бывшие члены антибольшевистских партий, особенно бывшие меньшевики, вступившие в партию после окончания Гражданской войны; большевики, развращенные властью и привилегиями; и, наконец, политически незрелые люди, не имевшие даже элементарного представления о партийных принципах. Судя по всему, людей, чья вина состояла только в том, что они критиковали политику партии и ее вождей, не исключали. Но вскоре стало ясно, что чистка, хоть и необходимая, оказалась обоюдоострым оружием. Она дала менее щепетильным возможность для запугивания и предлог для сведения личных счетов. Рядовые члены партии