Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

Уже на съезде 1922 года Микоян, тогда еще юный делегат от Армении, заявил это с трибуны, и никто ему не возражал. В ходе дискуссии Ленин, Зиновьев и Троцкий выражали беспокойство по поводу слияния партии и государства и говорили о необходимости в какой-то мере разделить их функции. Тогда Микоян заметил, что он не удивлен, услышав это от Троцкого, который «не имеет представления о губкомах, он военный человек»; но как подобные идеи могут защищать Ленин и Зиновьев? Такая мысль возникла у Микояна не на пустом месте. Он подытожил то, что думали, но еще не решались произнести публично многие представители «старой гвардии»: в их глазах Троцкий был человеком государства, а не партии.

Теперь, когда «старая гвардия» вознеслась на неслыханные высоты, поднявшись над народом, над рабочим классом и над партией, она начала создавать культ своего прошлого и легенд о нем, проявляя набожность, которая всегда так или иначе встречается среди любых ветеранов, сохранивших память о великих битвах и совместных победах. Страна ничего или почти ничего не знала о людях, которые вышли из мрака подпольного движения и встали в ее главе. Пора было рассказать народу, кто эти люди и что они сделали. Партийные историки принялись копаться в архивах с намерением воссоздать эпическую историю большевизма. Они повествовали о почти сверхчеловеческом героизме большевиков, их мудрости и преданности своему делу. Ни в коем случае нельзя сказать, что историки занимались сознательными фальсификациями. Большая часть их рассказов была правдой, и они искренне верили даже более сомнительным сведениям. Когда члены «старой гвардии» глядели на себя в тусклом зеркале прошлого, это зеркало неизбежно прояснялось, а их отражения увеличивались в ретроспективном блеске победоносной революции. В этом же зеркале они не могли не увидеть Троцкого как своего противника, меньшевика и союзника меньшевиков, вождя «Августовского блока» и полемиста с острым языком, опасного для них, даже оставшись без союзников. Они перечитывали все разгромные эпитеты, которыми Троцкий с Лениным когда-то обменивались в открытой полемике; а в архивах, содержавших неизвестные рукописи и письма, нашлось множество других грубых замечаний этих людей друг о друге. Каждый документ, связанный с прошлым партии, даже самый банальный, высоко ценился и благоговейно публиковался. Вставал вопрос — нужно ли убирать из изданий старые антибольшевистские тирады Троцкого. Такой вопрос перед ним поставил Ольминский, начальник партийных архивов, когда в документах царской жандармерии было найдено письмо Троцкого к Чхеидзе от 1912 года, в котором Ленин назывался «интриганом», «дезорганизатором» и «эксплуататором русской отсталости». Троцкий воспротивился публикации. «Было бы глупостью, — сказал он, — привлекать внимание к разногласиям, которые давным-давно улажены»; кроме того, Троцкий не думал, что ошибался во всех своих прежних обвинениях против большевиков, но не был склонен вдаваться в соответствующие исторические комментарии. Возмутительный документ не появился в печати; но содержание письма было настолько пикантным, что среди старых и проверенных партийцев начали ходить его копии. «Вот как Троцкий поносит Ленина!» — возмущались они. И в письме кому? Чхеидзе, старому предателю; и Троцкий все еще говорит, что не всегда ошибался! Правда, с тех пор Троцкий многократно искупил свои грехи, если в таком искуплении имелась нужда; в 1920 году, на пятидесятилетие Ленина, Троцкий отдал ему дань в очерке, полном не только психологической проницательности, но и восхищения. Но так или иначе, разные эпизоды из прошлого напоминали тем, кто по отношению к основателю партии никогда не чувствовал ничего, кроме восхищения, что Троцкий пришел к большевизму, в сущности, совсем недавно.

Не только воспоминания о старых стычках мешали «старой гвардии» признать в Троцком своего человека. Его яркая личность не желала сливаться со «старой гвардией» и принимать ее защитную окраску. Троцкий возвышался над старыми «ленинцами» благодаря одной лишь силе разума и могучей воле. Обычно он приходил к заключениям, даже если те совпадали с выводами других, исходя из собственных предпосылок, совершенно по-своему и без оглядки на аксиомы, освященные партийной традицией. Троцкий объявлял свое мнение с легкостью и свободой, составлявшими резкий контраст с тяжеловесным стилем ортодоксальных формулировок, которыми пользовалось большинство учеников Ленина, и выступал как человек, наделенный властью, а не просто партийный чиновник. Сама широта и разнообразие его интеллектуальных интересов возбуждали затаенные подозрения у тех, кто, вследствие необходимости, самоотречения или по своей склонности, привык заниматься узкими политическими и организационными вопросами и гордился своей ограниченностью как добродетелью.

Таким образом, практически все черты Троцкого — его плодовитый ум, ораторская смелость, литературная оригинальность, административные способности и энергия, четкие методы работы, жесткие требования к сотрудникам и подчиненным, его независимость, отсутствие тривиальности и даже неспособность к пустым разговорам, — все это порождало у членов «старой гвардии» чувство неполноценности. Троцкий никогда не пытался снизойти до их уровня, ему это даже не приходило в голову. Не то что он с готовностью терпел дураков — наоборот, обычно давал им почувствовать их глупость. Людям из «старой гвардии» всегда было гораздо проще с Лениным — признанным вождем, который обычно щадил их чувствительность. Например, когда Ленин нападал на какие-либо политические взгляды, разделявшиеся некоторыми из его сторонников, он старался не приписывать эти взгляды тем, кого надеялся переубедить; таким образом он всегда давал возможность отступить, сохранив лицо. Намереваясь переманить кого-либо на свою точку зрения, Ленин всегда говорил с ним так, что последний уходил в убеждении, что он сам, вследствие собственных размышлений, а не давления со стороны Ленина, пришел к новым взглядам. Троцкого мало интересовали такие тонкости; он почти никогда не мог устоять перед искушением напомнить другим об их ошибках и лишний раз доказать свое превосходство и предвидение.

Само это предвидение, пусть показное, но от этого не менее проницательное, носило наступательный характер. Беспокойный и изобретательный разум Троцкого стремился поразить, смутить и разозлить. Троцкий не позволял своим коллегам и подчиненным отдаваться на волю инерции обстоятельств и идей. Партия не успевала одобрить новую политику, как он уже выявлял ее «диалектические противоречия», видел ее последствия, предчувствовал новые проблемы и трудности и настаивал на новых решениях. Он был прирожденный возмутитель спокойствия. Его суждения в большинстве случаев оказывались верными, но неизменно порождали сопротивление. Та скорость, с которой работал его мозг, ошеломляла окружающих, изматывала их, вызывала в них негодование и отчуждение.

И все же, оставаясь почти чужаком в Москве, в Кремле и в «старой гвардии», Троцкий рядом с Лениным по-прежнему сохранял свое верховенство на революционной сцене.

В апреле 1922 года произошел инцидент, который сильно омрачил отношения Ленина и Троцкого. 11 апреля, на пленуме Политбюро, Ленин предложил назначить Троцкого заместителем председателя Совнаркома. Троцкий отказался занимать эту