Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

церковных сокровищ, которые пошли на оплату закупленного за границей продовольствия, предназначенного для голодающего Поволжья). В то время Троцкий был главным интеллектуальным вдохновителем России и ведущим литературным критиком. Он нередко выступал перед учеными, врачами, библиотекарями, журналистами и людьми других профессий, объясняя им отношение марксизма к тем вопросам, которые занимали их. В то же время внутри партии Троцкий вел борьбу против уже проявившейся тенденции убивать культурную жизнь страны, загоняя ее в единообразные рамки. Во многих своих статьях и речах он в популярном стиле проводил мысль о необходимости насаждать в неотесанной России цивилизацию и хорошие манеры, поднимать уровень гигиены, бороться с засорением устного и письменного языка, сильно деградировавшего после революции, расширять и гуманизировать интересы членов партии и т. д. и т. п. Поскольку Ленин все меньше и меньше появлялся на публике, Троцкий стал главным и самым авторитетным партийным оратором в эти последние годы ленинской эпохи.

Романтический темперамент Троцкого еще не восставал против жесткого реализма тех методов, которыми партия — вернее, «старая гвардия» — создавала и укрепляла свою политическую монополию. И до и после провозглашения нэпа Троцкий, безусловно, оставался одним из самых решительных сторонников дисциплины, хотя его призывы к дисциплине основывались на убедительных аргументах, взывавших к разуму. Он по-прежнему заявлял об «историческом праве первородства» партии и утверждал, что процедуры пролетарской демократии невозможно соблюдать в условиях социального неустройства и хаоса, что судьба революции не должна зависеть от непостоянных настроений сильно сократившегося и деморализованного рабочего класса и что долг большевиков перед социализмом состоит в том, чтобы поддерживать свою «железную диктатуру» всеми средствами, имеющимися в их распоряжении. В прошлом Троцкий намекал, что политическая монополия партии является чрезвычайным средством, от которого следует отказаться, как только минует угроза, но теперь он не вспоминал об этом. Более чем через год после Кронштадтского мятежа Троцкий писал в «Правде» о признаках экономического возрождения и «подъеме», заметном во всех областях, и ставил вопрос, не пришло ли время покончить с однопартийной системой и снять запрет хотя бы с меньшевиков, сам же ответив на этот вопрос категорическим «нет». Теперь он оправдывал монополию не столько внутренними проблемами республики, сколько тем фактом, что республика является «осажденной крепостью», внутри которой нельзя потерпеть никакой оппозиции, даже самой незначительной. Троцкий настаивал на введении однопартийной системы на весь период международной изоляции России, хотя и не ожидал, что этот период затянется так надолго. Вспоминая, что когда-то сам высмеивал попытки различных правительств подавить политическую оппозицию, лишь продемонстрировавшие их крайнюю неэффективность, он объяснял видимую перемену в своих настроениях следующим аргументом, который в будущем ударит по нему самому. «Репрессивные меры, — писал он, — не достигают своей цели, когда анахронистические правительство и режим применяют их против новых и прогрессивных исторических сил. Но в руках исторически прогрессивного правительства эти меры могут служить очень действенным средством для быстрой очистки сцены от тех сил, которые пережили свое время».

Троцкий повторил эти слова в июне 1922 года, во время знаменитого суда над эсерами. Он произнес блестящую и свирепую обвинительную речь, взвалив на подсудимых политическую ответственность за покушение Доры Каплан12 на жизнь Ленина и другие террористические акты. Суд происходил одновременно с «конференцией трех Интернационалов» в Берлине. На этой конференции, призванной создать «единый фронт» коммунистических и социалистических партий Запада, большевиков представляли Бухарин и Радек. Вожди западной социал-демократии выразили протест против суда, и, чтобы облегчить переговоры, Бухарин и Радек дали обещание, что подсудимым не вынесут смертного приговора. Ленин негодовал на то, что Бухарин и Радек «поддались шантажу» и позволили европейским реформистам вмешиваться во внутрисоветские дела. Троцкий был возмущен не меньше. Но с целью избежать провала конференции он предложил компромисс: смертный приговор будет вынесен, но не приведен в исполнение при условии, что партия социалистов-революционеров воздержится от совершения и поощрения новых террористических актов.

Отношение Троцкого к дисциплине проявилось и внутри партии. От имени ЦК он обличил «рабочую оппозицию» перед лицом партии и Коминтерна. Начиная с X съезда, на котором деятельность и взгляды «рабочей оппозиции» подверглись осуждению, ее нападки на партийное руководство становились все более резкими. Шляпников и Коллонтай обвиняли правительство в защите интересов новой буржуазии и кулаков, в попрании прав рабочих и вообще в предательстве революции. Потерпев поражение в партии, «рабочая оппозиция» обратилась к Коминтерну, пытаясь найти защиту от Ленина, который угрожал ей изгнанием. Троцкий выступил против нее на Исполкоме Коминтерна и добился того, что это обращение осталось без внимания. После этого весной 1922 года на XI съезде РКП (б), когда снова встал вопрос о «рабочей оппозиции», Троцкий опять выступил в роли прокурора. В его словах не было ни недоброжелательства, ни вражды и даже чувствовалась известная симпатия к оппозиции, но тем не менее он твердо огласил свой вердикт. «Рабочая оппозиция», говорил он, вышла за рамки своих прав, решившись на беспрецедентный шаг и пожаловавшись на РКП Коминтерну. Шляпникова и Коллонтай он обвинял в том, что они повели дискуссию на недопустимо высоких тонах и говорили о себе и о партии как о «нас» и «них», словно бы у Шляпникова и Коллонтай «была какая-либо другая партия в запасе». «Подобные настроения, — утверждал Троцкий, — ведут к расколу и льют воду на мельницу врагов революции». Он защищал правительство, его аграрную политику, уступки частным собственникам, а также и свое мнение, подвергавшееся не менее жестким нападкам, что страну ждет «долгий период мирного сосуществования, мирного делового сотрудничества с буржуазными странами».

Не одна лишь «рабочая оппозиция» выражала свое разочарование. На XI съезде, последнем, где присутствовал Ленин, и на него, и на Троцкого обрушились с упреками старые и близкие друзья: Антонов-Овсеенко, говоривший о капитуляции партии перед кулаком и иностранным капитализмом; Рязанов, метавший молнии против ширящейся политической деморализации и деспотизма, с которым Политбюро управляет партией; Лозовский и украинский нарком Скрыпник, протестовавшие против чрезмерной централизации власти, которая, по словам последнего, слишком сильно напоминает прежнюю «единую и неделимую» Россию; Бубнов, по-прежнему децист13, говоривший о том, что партии грозит «мелкобуржуазное вырождение»; Преображенский, один из ведущих теоретиков-экономистов и бывший секретарь ЦК. В дальнейшем многие из этих критиков окажутся видными членами «троцкистской» оппозиции, а сам Троцкий по примеру Шляпникова и Коллонтай обратится в Коминтерн с жалобой на ЦК РКП (б). Но сейчас с горячего одобрения Ленина Троцкий выступил против оппозиции как глашатай большевистской «старой гвардии», требуя дисциплины, дисциплины и еще раз дисциплины.

И все же он оставался чужаком даже в «старой гвардии» — был с ней, но не в ней.