Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

На рассвете 22 января узник, его семья и сильный конвой выехали из Алма-Аты во Фрунзе через пустынные горы и перевал Курдай — по той же самой дороге, по которой ехали в буран год назад. На этот раз путь оказался гораздо тяжелее. Зима выдалась суровая, возможно став самой холодной за столетие. «Могучий трактор, который должен был пробуксировать нас через Курдай, сам увяз по горло в сугробах вместе с семью автомобилями, которые тащил, — пишет Троцкий. — Во время заносов на перевале замерзло семь человек и немалое число лошадей. Пришлось перегружаться в дровни. Свыше семи часов понадобилось, чтоб оставить позади около 30 километров».

Во Фрунзе Троцкого и его семью посадили в специальный поезд, направлявшийся в Европейскую Россию. Лишь тогда пришло сообщение, что его высылают в Константинополь. Троцкий немедленно направил в Москву протест. Правительство, заявил он, не имеет права высылать его за границу без его согласия. Константинополь уже дал убежище остаткам армии Врангеля, прибывшим туда из Крыма. Неужели Политбюро осмелится отдать его на милость белогвардейцам? Может, оно, по крайней мере, получит для него визу Германии или другой страны? Троцкий требовал свидания со своими родственниками, жившими в Москве. Это желание было удовлетворено: Сергей и жена Лёвы приехали из Москвы и присоединились к депортируемым в поезде. Но Троцкий по-прежнему отказывался ехать в Константинополь. Эмиссар ГПУ, сопровождавший его в пути, переслал протесты по инстанции и ждал инструкций. Пока те не прибыли, поезд сходит с главной линии, «останавливается на глухой ветке подле мертвого полустанка и замирает там меж двух полос мелколесья. Так проходит день за днем. Число консервных жестянок вокруг поезда растет. Вороны и сороки собираются все большими стаями на поживу. Дико, глухо... Лисица проложила свой вкрадчивый след к самому поезду. Паровоз с вагоном ежедневно уходит на крупную станцию за обедом и газетами. В вагоне у нас грипп. Мы перечитываем Анатоля Франса и курс русской истории Ключевского... Мороз достигает 38° по Реомюру, наш паровоз прогуливается по рельсам, чтоб не застыть... Мы сами не знаем, где мы».

Так прошло двенадцать суток, в течение которых никому не разрешалось покидать поезд. С газетами до пассажиров поезда доходят лишь отголоски событий внешнего мира — в основном же газеты полны свирепых и грозных выпадов против троцкизма и донесений о разгроме нового «троцкистского центра» и арестах сотен оппозиционеров151.

На тринадцатые сутки путешествие продолжилось. Поезд на всех парах мчался на юг через знакомые украинские степи. Поскольку немецкое правительство, по утверждению Москвы, отказалось выдавать Троцкому визу, его все-таки решили выслать в Константинополь. Сергей, спешивший на учебу, и жена Лёвы вернулись в Москву, надеясь, что вскоре семья воссоединится за границей. Родители прощались с ними, полные дурных предчувствий, но, не зная, как сложится собственное будущее, не осмеливались звать детей с собой в ссылку. Больше они никогда не встретились.

Из окон поезда в ночной тьме Троцкий в последний раз видел Россию. Поезд, миновав степи, вышел к Одессе — города его детства, первых амбиций и смелых надежд. В своих воспоминаниях Троцкий неизменно отмечал дореволюционного градоначальника Одессы, в котором «неограниченная власть сочеталась... с необузданным темпераментом», и описывал, как тот «стоял во весь рост в своем экипаже, хриплым голосом испускал на всю улицу ругательства и потрясал кулаком». Новый хриплый голос и новый грозящий кулак — или тот же самый? — и теперь преследовал пятидесятилетнего изгнанника по улицам, где прошло его детство. Когда-то при виде сатрапа он сжался, «подтянул ремни ранца и ускоренным шагом направился домой». Сейчас же тюремный поезд шел через гавань, где предстояло сесть на корабль, который увезет его в неведомое; изгнаннику оставалось лишь размышлять о своей нелепой судьбе. Причал в гавани плотно окружили войска, которые всего лишь четыре года назад подчинялись его приказам. И словно в насмешку, ожидавший Троцкого корабль носил имя «Ильич»! Судно тайком вышло из порта среди глухой ночи, в бурю. В тот год даже Черное море замерзло; перед пароходом почти шестьдесят миль шел ледокол, расчищая путь. Когда «Ильич» поднял якорь, Троцкий, глядя на удаляющийся берег, наверное, чувствовал, что от страны, которую он покидал, осталась лишь промерзшая пустыня, и сама революция превратилась в кусок льда.

Не было на земле такой силы, такого ледокола, чтобы открыть ему дорогу назад