Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

традициям большевистская партия оказалась чрезвычайно хорошо подготовлена и в то же время необычайно плохо приспособлена к роли узурпатора. Ленин воспитывал своих последователей как «авангард и элиту рабочего движения». Большевики никогда не оставались простыми выразителями реальных настроений и чаяний рабочего класса. Они считали своей задачей формировать эти настроения, поощрять и развивать их, рассматривая себя как политических наставников рабочего класса и пребывая в убеждении, что в качестве последовательных марксистов они лучше притесненного и невежественного рабочего класса знают, в чем состоят его реальные исторические интересы и что следует сделать для их воплощения. Как мы помним, именно поэтому молодой Троцкий обвинял большевиков в склонности «подменять» своей партией рабочий класс и игнорировать подлинные запросы и желания рабочих. Но когда Троцкий впервые выдвинул это обвинение в 1904 году, оно далеко опережало свое время. В 1917 году, как и в 1905-м, участие большевиков в революции целиком зависело от уровня поддержки пролетарских масс, на который они могли рассчитывать. Ленин и его «штаб» холодным и трезвым взглядом оценивали самые малейшие колебания в политических настроениях рабочих и старательно увязывали с ними свою политику. Тогда им ни разу не приходило в голову, что они могут захватить или удержать власть без одобрения большинства рабочих или рабочих и крестьян. Вплоть до революции, во время ее и несколько позже они неизменно стремились подчинить свою политику «вердикту пролетарской демократии», т. е. голосу рабочего класса.

Однако к концу Гражданской войны понятие «вердикт пролетарской демократии» превратилось в бессмысленную фразу. Как рабочий класс мог выразить этот вердикт, если сам он рассеялся и деклассировался? Путем выборов в Советы? Посредством «нормальных» процедур советской демократии? Большевики считали, что с их стороны будет величайшей глупостью руководствоваться в своих действиях волеизъявлением отчаявшихся остатков рабочего класса и настроениями случайного большинства, которое может образоваться в призрачных Советах. Теперь они — а вместе с ними и Троцкий — действительно подменили рабочий класс своей партией. Они отождествляли свою волю и идеи с тем, что считали волей и идеями полноценного рабочего класса, если бы таковой существовал.

Привычка рассматривать себя как единственных выразителей интересов пролетарского класса еще больше облегчила эту подмену. В качестве старого авангарда партия считала естественным выступать в роли временного заместителя рабочего класса в течение странного и, как надеялись, короткого промежутка, пока этот класс находится в состоянии распада. Таким образом, большевики находили моральное оправдание для своей роли узурпаторов как в собственных традициях, так и в реальном состоянии общества.

Однако большевистская традиция представляла собой причудливое сочетание разнородных элементов. Уверенность партии в своей нравственной правоте, своем превосходстве, чувство революционного долга, внутренняя дисциплина и глубоко укоренившееся убеждение, что пролетарская революция невозможна без твердой руки, — все это привело к формированию авторитарных аспектов большевизма. Однако они сдерживались тесной связью партии с реальным, а не гипотетическим рабочим классом, искренней преданностью партии этому классу, страстной верой в то, что началом и концом революции является благо эксплуатируемых и притесненных и что рабочий рано или поздно станет настоящим хозяином нового государства, потому что в конце концов история его устами вынесет суровый и справедливый вердикт всем партиям, включая большевиков, и их деяниям. Идея пролетарской демократии была неразрывно связана с такими умонастроениями. Ссылаясь на нее, большевик тем самым выражал презрение к формальной и лицемерной буржуазной демократии, свою готовность в случае необходимости железной рукой обуздать все непролетарские классы, но также и уверенность в том, что он обязан уважать волю рабочего класса, даже если в данный момент не согласен с ней.

На ранних этапах революции пролетарско-демократическая идея преобладала в характере большевика. Теперь же его одолевала склонность к авторитарному руководству. Отныне за плечами большевика не стояло нормального рабочего класса, но он вследствие долгой привычки по-прежнему ссылался на волю этого класса, чтобы оправдать любые свои поступки. Однако большевик ссылался на нее лишь как на теоретическое допущение и идеальный стандарт поведения — короче, как на что-то мифическое. Он начал усматривать в своей партии воплощение не только абстрактных идеалов социализма, но и конкретных желаний рабочего класса. Когда большевик — хоть представитель Политбюро, хоть последний член ячейки — заявлял, что «пролетариат настаивает», или «требует», либо «никогда не согласится» на то или иное, он имел в виду, что «настаивает», «требует» и «никогда не согласится» его партия или ее вожди. Без такой полуосознанной мистификации большевистский разум просто бы оказался в ступоре. Партия не могла признаться даже себе самой, что уже давно не опирается ни на какую пролетарскую демократию. Правда, в моменты суровых просветлений сами большевистские вожди откровенно говорили об этом затруднении. Но они надеялись, что время, экономическое возрождение и восстановление рабочего класса решат проблему, и продолжали говорить и действовать так, будто такого затруднения никогда не возникало и они по-прежнему имеют недвусмысленный и законный мандат от рабочего класса5.

К тому моменту большевики окончательно расправились со всеми прочими партиями и создали собственную монополию на власть. Они считали, что, давая своим противникам возможность свободно самовыражаться и обращаться к советскому электорату, подвергают и себя, и революцию серьезнейшей опасности. Организованная оппозиция могла обратить хаос и недовольство себе на пользу, поскольку большевики были не способны мобилизовать энергию рабочего класса. Они не желали подвергать риску ни себя, ни революцию. Партия, подменяя собой пролетариат, одновременно подменяла своей диктатурой диктатуру пролетариата. «Пролетарская диктатура» больше не представляла собой власть рабочего класса, который через свои организации — Советы — передал власть большевикам, но по закону имел право сместить последних или «отрешить» от должности. Отныне диктатура пролетариата стала синонимом неограниченной власти большевистской партии. Пролетариат имел не больше возможностей «отрешить» от должности или сместить большевиков, чем «отрешить» или сместить самого себя.

Ликвидировав все партии, большевики привнесли такие радикальные изменения в свое политическое окружение, которые не могли не затронуть их самих. Они выросли при царском режиме в рамках полуразрешенной, полузапрещенной многопартийной системы, в атмосфере напряженных споров и политической конкуренции. В качестве воинствующей революционной организации они имели собственную доктрину и дисциплину, которая даже тогда отделяла их от других партий, но тем не менее дышали тем же воздухом, что и их окружение, и многопартийная система задавала тон внутренней жизни их собственной партии. Постоянно участвуя в дискуссиях с противниками, большевики открывали дорогу разногласиям в своих собственных рядах. Прежде чем член партии вставал на ту или иную платформу, чтобы дать отпор кадетам или меньшевикам, он обсуждал в рамках собственной партийной ячейки или комитета те вопросы, которые занимали его, аргументы противника, ответы на них, позицию партии и ее тактические