Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

на то, чтобы обучить бойцов смазывать жиром сапоги и чистить ружья, уговаривал лучших командиров и комиссаров оставаться на своих должностях. Троцкий призывал ЦК остановить массовое бегство коммунистов из армии, и ЦК издавал формальные запреты. Но все меры оказались неэффективными. На всероссийских конференциях Троцкий снова и снова заклинал политкомиссаров бороться с «заразными пацифистскими настроениями» и оплакивал падение морали в Красной армии. Он старался оградить армию от заражения «духом Сухаревки», использовать ее как инструмент марксистской «Kulturkampf» против грязной, отсталой и суеверной матушки-Руси, но в первую очередь поддерживать в ней революционные традиции и интернационалистическую сознательность.

Это было время, когда юные командиры Гражданской войны, включая и будущих маршалов Второй мировой, прошли серьезную подготовку, а Красная армия получила свои законы и уставы. Троцкий являлся их вдохновителем, а отчасти и автором. Например, любопытно отметить сходство между «Пехотным уставом» Троцкого и кромвелевским «Солдатским катехизисом». «Ты и твои товарищи во всем равны, — читал красноармеец в уставе. — Командиры — твои братья, более опытные и более образованные. В бою, во время учений в казармах и на работе ты должен подчиняться им. Покинув казармы, ты становишься абсолютно свободен...» «Если тебя спросят, как ты воюешь, отвечай: «Я воюю винтовкой, штыком и пулеметом. Но кроме того, я воюю словом истины. Я обращаюсь с ним к вражеским солдатам, тоже рабочим и крестьянам, чтобы они знали, что я им брат, а не враг».

Любовь Троцкого к словам, и к простым, и к красивым, его чувство формы и цвета выразились в создании новой парадности, с помощью которой он старался воздействовать на воображение новобранца и насадить в армии чувство, что она — не просто пушечное мясо, разделенное на полки. В день Первого мая и в дни годовщины революции Троцкий в сопровождении командиров московского гарнизона выезжал на коне из кремлевских Спасских ворот на Красную площадь, чтобы провести смотр выстроившегося колоннами гарнизона. На его «Здравствуйте, товарищи!» войска отвечали: «Служим революции!» — и эхо громом отражалось от куполов собора Василия Блаженного, разносясь над могилами героев революции у Кремлевской стены. Механическая помпезность и церемониал еще отсутствовали. После смотра наркомвоенмор присоединялся к другим членам ЦК, которые с ветхой деревянной трибуны или из кузова армейского грузовика принимали парад солдат и рабочих.

Облик и речи Троцкого по-прежнему завораживали толпу. Но его явно покинула способность наладить тесный контакт со слушателями, что неизменно удавалось ему во время Гражданской войны, как и Ленину с его скромной внешностью и простыми словами. Троцкий на трибуне выглядел настоящим гигантом, а в его речах раздавались прежние героические нотки. Однако страна устала от героизма, от захватывающих дух перспектив, от возвышенных надежд и широких жестов, а Троцкий по-прежнему переживал падение популярности, вызванное его недавними попытками милитаризовать труд. Его ораторский гений все так же завораживал любое собрание. Но сквозь эту завороженность уже пробивались сомнения и даже подозрения. В его величии и революционных заслугах никто не сомневался; но не слишком ли он импозантен, не слишком ли ярок, не слишком ли амбициозен?

Его театральные манеры и героический стиль не казались такими неуместными в прежние годы, когда они соответствовали драматичности момента. Теперь же в них проглядывало позерство. Но Троцкий продолжал вести себя именно так, потому что не умел иначе. Он не нарочно представал перед публикой как гигант — у него по-другому не получалось. Троцкий прибегал к выспренному и драматическому языку не из аффектации или стремления к сценическому эффекту, а из-за того, что для него это был самый естественный язык, лучше всего приспособленный, чтобы выразить его драматический образ мышления и крайнюю эмоциональность. К Троцкому можно приложить слова, которыми Хазлитт описывает Берка, составлявшего ему полную противоположность1: «Он «одерживал верх над противниками, примешивая к своим рассуждениям чувства и воображение»; люди, «не привыкшие к подобному явлению в области политики, были обмануты, не в состоянии отличить плоды от цветов». «Большая часть мира», как обычно, «стремилась устранить любые проявления ненужного блеска». Но «его золото не становилось менее ценным, будучи отлито в изящные формы»; а «силу человеческого разума не всегда следует оценивать в прямой пропорции с недостатком воображения. Его разум был не менее истинным, потому что являлся не единственным его талантом».

Подобно Берку, Троцкий был «общительным, велеречивым, блистающим». Его частные беседы своей манерой почти не отличались от публичных речей, и, обращаясь к своим домашним

Хазлитт Уильям (1778—1830) — британский писатель и эссеист; Берк Эдмунд (1729—1797) — британский писатель, юрист и политик. (Примеч. пер.) и друзьям, он прибегал к тем же образам, к тому же остроумию и даже к тем же ритмическим модуляциям, которыми пользовался на трибуне и в своих сочинениях. Если Троцкий был актер, то такой актер, для которого не существовало разницы между подмостками, артистическим фойе и собственным домом — такой, для которого жизнь и театр неразделимы. Разумеется, он был героическим персонажем в исторической драме и именно поэтому создавал впечатление нереальности и неестественности у прозаического или предвзятого поколения; именно поэтому Троцкий выглядел неуместной фигурой, чужаком в негероической атмосфере раннего нэпа.

Однако не следует преувеличивать романтическую сторону в характере Троцкого. Он оставался таким же уверенным реалистом, как и прежде. В любом случае он не был ветераном, «вовремя не ушедшим со сцены». Троцкий энергично занялся новыми экономическими и социальными вопросами, которые поставил перед страной нэп, и ни в коем случае не рассматривал нэп через призму революционного фундаментализма. Погрузившись в проблемы финансов, промышленности, торговли и сельского хозяйства, он направлял в Политбюро и ЦК конкретные политические предложения, о которых будет рассказано ниже, призвал на помощь все свое вдохновенное красноречие, чтобы защитить совсем не вдохновенное «отступление», и выступал как толкователь нэпа на III и IV конгрессах Коминтерна в 1921-м и 1922 годах. Интернационалу Троцкий отдавал больше времени и энергии, чем прежде, а на его Исполкоме противодействовал стремлению Зиновьева и Бухарина поднимать за границей несвоевременные и безрассудные восстания, такие как немецкую «Marzaktion», кроме того, возглавлял Французскую комиссию Коминтерна и принимал участие в работе всех основных его отделов.

Однако Военный наркомат, внутренние экономические проблемы и Коминтерн не поглощали всей его энергии. Троцкий взвалил на себя множество прочих дел, каждое из которых занимало бы все рабочее время у человека меньшей энергии и способностей. Например, он возглавлял Союз безбожников, пока его не сменил на этом посту Ярославский. Троцкий руководил союзом в духе философского просвещения, совершенно не склонного к тем эксцессам, оскорбительным для чувств верующих, которые омрачили работу союза при Ярославском (он даже возглавлял секретную комиссию по конфискации и сбору