Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

от них люди подчиняли себе сельсоветы, в то время как их сыновья становились коноводами в местных комсомольских организациях. В университетах учителя и студенты проводили антикоммунистические демонстрации и забастовки, а коммунистов били за пение «Интернационала» — революционного гимна. Когда же отступление закончится? «Рабочая оппозиция» требовала у Ленина ответа на этот вопрос на пленумах ЦК и партсобраниях. Он неоднократно обещал закончить отступление, и так же неоднократно события вынуждали его отступать дальше. Идеалисты были в шоке. Из рядов партии доносились возгласы о «предательстве». Нередко какой-нибудь рабочий, ветеран-красногвардеец, на глазах у своего парткома в негодовании рвал членский билет и бросал его в лицо секретарю. Подобные случаи стали таким признаком эпохи, что их описание можно найти во многих романах того времени, а партийное начальство говорило о них с нескрываемым беспокойством10.

И среди этого уныния казалось, что революция может рассчитывать только на «старую гвардию», ее непреклонную веру и железную волю. Так ли это было?

В конце Гражданской войны Троцкий покинул бронепоезд, который служил ему полевым штабом, в котором он в течение трех судьбоносных лет носился из одного опасного места в другое вдоль линии фронта длиной 10 тысяч километров, прерывая свои поездки лишь недолгими совещаниями и публичными выступлениями в Москве. Поезд поставили в музей; его экипаж из машинистов, механиков, артиллеристов и секретарей распустили, а Троцкий впервые после революции взял отпуск. Он проводил его в деревне неподалеку от Москвы — охотился, ловил рыбу, писал и готовился к новому этапу в своей жизни. Вернувшись в Москву, от имени которой он выступал все эти годы, Троцкий оказался там практически чужаком. Впервые он попал в старую столицу на исходе века, когда его привезли в Бутырскую тюрьму в ожидании высылки в Сибирь, так что город своих будущих триумфов и поражений Троцкий увидел из-за решетки тюремной кареты. В следующий раз он оказался в Москве только двадцать лет спустя, в марте 1918 года, во время брест-литовского кризиса, после того как большевистское правительство оставило Петроград и обосновалось в Кремле. Вскоре Троцкий уехал на фронт. Всякий раз, возвращаясь, он чувствовал себя не на своем месте в этой гигантской «деревне царей», в Третьем Риме славянофилов с его византийскими церквами, азиатскими базарами и вялым восточным фатализмом. Во время революций 1905-го и 1917 годов Троцкий был связан с Петроградом — соперником Москвы и окном России в Европу; ему всегда было проще находить общий язык с инженерами, кораблестроителями и электриками Петрограда, чем с московскими рабочими, которые были заняты в основном на текстильных фабриках и по-прежнему обликом и поведением больше походили на мужиков, чем на горожан.

Еще более неуютно Троцкий ощущал себя среди стен и башен Кремля, на узких извилистых улочках древней крепости, в тени ее бастионов, где разносился звон древних колоколов, среди ее соборов, арсеналов, казарм, тюрем и колоколен, в позолоченных залах ее дворцов, в окружении бесчисленных чудотворных икон, которые цари собрали во всех покоренных землях. Вместе с женой и детьми он занимал четыре маленькие комнаты в Кавалерском корпусе, где прежде жили придворные чиновники. Напротив поселились Ленин и Крупская; обе эти семьи совместно пользовались столовой и ванной — нередко Ленина можно было застать в коридоре или в ванной комнате играющим с детьми Троцкого. То и дело на правах члена семьи тут жил Раковский, Мануильский или кто-либо еще из старых друзей, прибывших из провинции по государственным делам. Семейная жизнь Троцких оставалась такой же скромной, как в эмиграции, когда они обитали в парижской мансарде или в венском многоквартирном доме, — а может быть, даже беднее, поскольку даже обитатели Кремля питались неважно11. Дети — Лёве в 1921 году было пятнадцать, а Сереже тринадцать — оставались предоставлены сами себе: даже мать они видели очень редко, так как все свое время она проводила в Наркомате просвещения, где возглавляла отдел искусств.

Величественность Кремля создавала странный контраст с образом жизни его новых хозяев. Троцкий с улыбкой описывает смущение своей семьи, когда ей впервые прислуживал старый придворный лакей, который подавал обед на тарелках с царским гербом и тщательно следил за тем, чтобы на тарелках, поставленных перед взрослыми и детьми, царские орлы не оказались бы, боже упаси, вверх ногами. Из каждого угла на большевистских вождей взирало «тяжелое московское варварство», а когда звон старых колоколов прервал беседу Троцкого с Лениным, они «взглянули друг на друга, как бы поймав себя на одном и том же чувстве: из угла нас подслушивало притаившееся прошлое». И прошлое не просто их подслушивало — оно вело с ними борьбу. Так или иначе, как признается Троцкий, он так и не свыкся с кремлевской атмосферой, стараясь дистанцироваться от нее, и это вторжение революции в московскую святая святых лишь пробуждало у него чувство исторической иронии.

Его охватывало гнетущее чувство, что конец Гражданской войны стал и концом его удач. Троцкий подавлял это чувство, разжигая в себе сознательный оптимизм — тот оптимизм, который никогда не покидал его как революционера; он предвкушал новые триумфы и своего дела, и свои собственные. Но в его речах и сочинениях уже проскальзывают ностальгические нотки о том, что героическая эпоха революции и Гражданской войны закончилась. Не то чтобы он идеализировал эпоху, в течение которой, по его словам, «лучшим орудием революции стала мужицкая дубина» — та самая первобытная дубина, которой крестьяне когда-то изгнали Наполеона, а теперь и помещиков из России. Не забывал Троцкий и о тяжелом наследии этой эпохи — те стихии разрушения, которые выпустила на волю Гражданская война, теперь отыгрывались на Советской республике, приступившей к решению конструктивных задач. Но годы разрушения, несмотря на все их лишения, нищету и зверства, были также годами творения, и Троцкий, мысленно возвращаясь к их могучему размаху, отваге и возвышенной надежде, ощущал ту пустоту, которая осталась на их месте.

Мозг и энергия Троцкого теперь были задействованы лишь наполовину. Военный наркомат утратил свое ключевое положение в правительстве. В армии шла демобилизация. К началу 1922 года численность войск составляла одну треть от списочной. Кроме того, армия теряла свой революционный идеализм и рвение. Ветераны Гражданской войны ушли, а свежепризванные возрастные группы, оказавшись в казармах, становились такими же вялыми и апатичными, как и крестьянские сыновья, попадавшие в те же казармы при царе. Обстоятельства вынудили Военный наркомат отказаться от давно вынашиваемых планов по преобразованию армии в современную, демократическую и социалистическую милицию; на Троцкого же навалилась унылая рутина административной работы и учений. Он тратил время на борьбу со вшами в армии,