Читать книгу - "Лебединая песня: Диана, моя сестра - Чарльз Спенсер"

однажды станет ее невесткой: "Филипп вместе со мной поздравляет вас и Фрэнсис. Мы так рады, что с вами обоими все хорошо, и думаем обо всех вас".

У меня есть киносъемка крещения Дианы в церкви Сандрингема. Она была прелестной маленькой белокурой куколкой — мой отец впоследствии хвастался, что она победила бы в любом конкурсе красоты среди младенцев, — и по взглядам обоих моих родителей видно, как сильно они ее любили.

Но Диана, очевидно, считала, что в самые ранние годы ей не хватало любви. У меня семеро моих детей и у моих жен шестеро детей от других браков, поэтому я знаю, что память разных людей об одном и том же опыте раннего детства может очень сильно различаться.

И все же я уверен, что одна из наших добрых нянь, Мэри Кларк, была права, когда написала в своей полной сплетен книге о восемнадцати месяцах, проведенных в Парк-хаусе: "У Дианы было счастливое, благополучное детство. С того момента, как я познакомилась с ней и начала работать в этой семье, я видела, что она была отзывчивой, веселой, жизнерадостной. Ее любили оба родителя и особенно отец."

Я этого не помню, я тогда был совсем маленьким, но позже Диана рассказывала мне, что по ночам слышала, как я плачу в моей спальне. В таком большом доме моя комната находилась довольно далеко от ее комнаты, и ее злило, что она не могла прийти и утешить меня: она не могла преодолеть свой страх перед темными коридорами, которые разделяли нас.

Диана также рассказывала, что помнила, как после ухода нашей матери по ночам плохо спала, пока не прошла та "глубокая печаль", как она ее называла.

Хотя я по-прежнему считаю, что в детстве мы в целом были очень счастливы, возможно, Диана все это время скрывала свои настоящие чувства. Возможно, ей это удавалось настолько хорошо, что ее боль не видел никто, кроме нее самой. Много лет спустя, когда мы оба уже были взрослыми, она сказала мне, что в детстве всегда чувствовала необходимость вести себя хорошо, и, может быть, это было связано с тем, что после развода родителей она не хотела раскачивать лодку и усугублять ситуацию.

Позже Диана говорила другим людям, что в ранние годы ее эмоциональные потребности не были полностью удовлетворены. По ее мнению, это оставило ей непростое наследие: ей было трудно жаловаться и отстаивать свои интересы. Однажды она сказала мне: "Понимаешь, Карлос, даже если я куплю платье, которое мне не подходит, я не чувствую, что могу вернуться в магазин и обменять его. Я лучше смирюсь с одеждой, которую никогда не смогу носить, чем расстрою продавца..." Она понимала всю абсурдность такой позиции, но считала, что это было следствием ее ранних лет.

* * *

До того как мои три сестры пошли в школу, с ними занималась гувернантка Гертруда Эллен, которая также обучала мою мать и ее братьев и сестер в их детстве в Парк-хаусе. "Элли" была очаровательной, старомодной, незамужней женщиной с выдающимся умом. Ее задачей было дать своим маленьким подопечным фундамент знаний, на котором они могли бы потом построить свое образование.

У Элли было необыкновенно доброе и открытое лицо: ее улыбка была шире, чем казалось правильным или вообще возможным. Кроме того, это была женщина с твердым характером, наделенная здравым смыслом и четкими принципами. После бурного развода моих родителей она отказалась принимать чью-либо сторону, настаивая на том, чтобы сохранять хорошие отношения с ними обоими. Ее очень уважали, и от этого то, что впоследствии произошло с ней из-за всемирной известности Дианы, еще более ужасно, как мы увидим.

По настоянию моей матери в Парк-хаус приходили и другие учителя, чтобы давать моим сестрам уроки тенниса и игры на фортепиано. Тем временем мы все привыкли к другим незабываемым людям, которые снова и снова приезжали к нам в течение нашего детства, — как перелетные птицы, каждая в свое время года.

Летом мой отец нанимал строгую учительницу плавания, миссис Лэнсдаун, которая каждый год проводила в Парк-хаусе две насыщенные недели. Наш бассейн был единственным частным бассейном в округе, насколько я помню, и в теплое время года он притягивал к себе соседние семьи словно магнит. Друзья моего отца, жившие неподалеку, спешили записать своих детей на требовательные, но эффективные занятия плаванием вместе с Дианой и мной.

У миссис Лэнсдаун были длинные, растрепанные волосы с проседью, туго зачесанные назад, открывая скуластое, обветренное лицо. Стихии ее не пугали: стоило начаться дождю, как она надевала черную пластиковую зюйдвестку и вызывающе продолжала занятия.

Не знаю, казался ли Парк-хаус неприветливым тем, кто приезжал туда работать, но миссис Лэнсдаун была еще одной неизменной спутницей наших счастливых лет там, хотя, казалось, никогда не улыбалась. Лицо ее оставалось каменным даже тогда, когда она вручала нам хлопчатобумажные значки, которые можно было получить за то, что проплыл определенное количество сотен ярдов, или за освоение баттерфляя или плавания на спине. Мы пришивали их к нашим купальным костюмам и с гордостью всем показывали.

Казалось, миссис Лэнсдаун оттаивала только рядом с Дианой, своей лучшей ученицей. В бассейне она чувствовала себя как рыба в воде: благодаря своим длинным конечностям и завидному чувству ритма она легко и стремительно рассекала воду. Ее купальный костюм был буквально увешан полученными от миссис Лэнсдаун значками за достижения в плавании. Диана также прекрасно ныряла, особенно любила делать это рискованно — с самой вершины горки. Вода была ее стихией, а риск — ее другом.

Осенью в Парк-хаус приезжала мадама Павликовская. Эта пожилая художница на протяжении тридцати лет приезжала из своей родной Польши к состоятельным английским семьям и запечатлевала нежные черты их детей в пастельных портретах.

В детстве я был слишком непоседлив, чтобы позировать мадаме Павликовской — моя мать прозвала меня Баззом, потому что я любил суетиться, как пчела, — поэтому обычно она рисовала меня, пока я спал. Когда я стал достаточно взрослым, чтобы позировать ей как положено, меня отталкивал ее далеко не совершенный английский, а еще меня беспокоило ее кислое дыхание — кислое как каша, которую мы ели на завтрак.

Но, должно быть, у мадамы Павликовской была и добрая сторона, которую я тогда не замечал, ведь Диане удалось уговорить ее нарисовать ее обожаемого, но сварливого кота Мармелада. Она также сделала набросок моего волнистого попугайчика Джои, незадолго до того, как ему удалось совершить удачный побег через открытое окно детской, пока мы с няней неосторожно чистили