Читать книгу - "Лебединая песня: Диана, моя сестра - Чарльз Спенсер"

В тот день, когда мне, восьмилетнему, пришлось уехать в школу-интернат и я весь был в слезах, именно миссис Смит крепко обняла меня, чтобы утешить.

Отец требовал, чтобы мы относились с огромным уважением ко всем людям, которые к нашему счастью согласились помогать нам в доме. Он всегда придерживался демократических принципов и не терпел самомнения.

Один из солдат, служивших под началом моего отца в Германии в конце войны, некий мистер К. Берден, много лет спустя написал в местную газету: "Многих людей, которых опрашивали, спрашивали, что им нравилось в принцессе Диане. Обычно они говорили, что она всегда относилась к тебе как к равному. Я считаю, что это качество она унаследовала от своего отца". Берден вспоминал, как однажды во время патрулирования в Германии в разгар зимы мой отец приказал солдатам своего разведывательного подразделения бронетанковой части согреться горячим чаем в грузовике.

"Когда мы забирались в кузов, — вспоминал Берден, — он залез туда вместе с нами. Другие офицеры отправились бы вперед, в кабину, и наслаждались бы теплом двигателя, но [он] предпочел сидеть вместе с нами на холоде. Он разговаривал с нами как с равными, спрашивал, откуда мы родом, расспрашивал о наших семьях..." Эта привычка относиться ко всем как к равным укоренилась в нас, детях, еще тогда, а во взрослой жизни особенно ярко расцвела в Диане у всех на глазах.

Пример отца привел к тому, что мы стали очень близки с теми, кто работал на нашу семью, если только они относились к нам с заботой. Мистер и миссис Смит были настолько важны для нас с Дианой, что мы включали их в ежедневные молитвы, которые произносили вслух, став вечером на колени у кроватей. Когда мы просили Бога благословить всех дорогих нам людей, в список родных и друзей входили и добрый персонал Парк-хауса. У нас с ними были настоящие близкие отношения. Я до сих пор поддерживаю связь с Салли Персиваль.

* * *

Мы обожали бывать с отцом. Его глубокая любовь к нам постоянно пробивалась сквозь внешнюю чопорность нашего детства. Теперь я понимаю, что он был скован горем из-за распада своего брака, а возможно, от природы был склонен к меланхолии. Но его лицо всегда озарялось радостью, когда он видел одного из своих четверых детей.

Одной из величайших отцовских радостей было запечатлевать нашу жизнь на фотографиях. Его верными спутниками были камеры Hasselblad или Rolleiflex, висевшие у него на шее. Мы деланно стонали от досады, когда он в очередной раз просил нас позировать, но знали, что его желание снимать нас происходило из глубокой любви.

По вечерам он часами раскладывал получившиеся фотографии по роскошным кожаным альбомам. На них большими золотыми буквами были вытиснены имя ребенка и годы, которые охватывал альбом.

Иногда он снимал нас на громоздкую кинокамеру, установленную на штативе, а раз в год, под Рождество, мы вместе с ним смотрели эти мерцающие кадры на небольшом неудобном экране, который он ставил в столовой.

Рождество было особенным временем для отца. Именно тогда он позволял себе баловать нас так, как не позволял в остальное время года: важной частью его воспитательной философии были строгие финансовые рамки.

В начале каждого декабря нам с Дианой выдавали каталоги Hamleys, лондонского магазина игрушек, в которых нам разрешали отметить галочками подарки, которые мы хотели бы получить. Некоторые из них волшебным образом появлялись в больших шерстяных чулках, которые мы в канун Рождества перед сном оставляли у своих кроватей, вместе со стаканом молока для Санта-Клауса (мой отец выпивал пинту молока за каждым завтраком) и морковкой для северных оленей.

Проснувшись в темноте ранним утром в день Рождества, мы с Дианой могли открыть по два подарка из этих чулок. Остальные мы распаковывали уже в более разумное время, пока отец наблюдал за нами, — до тех пор, пока не добирались до мешочка с шоколадными монетами в носке чулка.

Отец также любил устраивать для нас шумные празднования дней рождения, на которые мы приглашали школьных друзей. 1 июля 1968 года он превзошел самого себя в этом отношении. В тот летний день он тайно подготовил самый впечатляющий сюрприз на седьмой день рождения Дианы.

Мы заметили Фрэнка, разнорабочего, который что-то делал наверху вольера, где по ночам держали спрингер-спаниелей. Появился загадочный деревянный пандус, затем из верхней части конструкции начала вырастать площадка с перилами по краям. Никто не хотел объяснить нам, зачем все это понадобилось.

Все стало ясно на дне рождения Дианы. В Парк-хаус приехал большой прицеп из зоопарка неподалеку от Питерборо. Из него вышел Берт — невозмутимый верблюд.

Весь день мы, дети, были заворожены: по двое сидели верхом на Берте, пока двое серьезных смотрителей зоопарка в кепках водили его по нашему саду. Блестящая и совершенно оригинальная затея отца еще несколько недель была главной темой разговоров в округе.

Такие веселье и счастье, несомненно, сильно отличались от того, что отец знал в собственном детстве. Его мать, Синтия, была очаровательной, мягкой и всеми любимой женщиной, которая обожала его. Но главной фигурой в Олторпе был наш дед по отцу, Джек — человек, обладавший множеством достоинств, преимущественно интеллектуальных, для которого общественный долг стоял на первом месте. Деду, который потерял мать при родах, когда ему было всего двенадцать, было трудно найти тепло в отношениях с другими и еще труднее самому его проявлять. Он мог быть очень строгим родителем, особенно когда сталкивался с природной склонностью моего отца к шалостям. Хотя дед никогда не прибегал к физическому насилию, когда у него портилось настроение, всем становилось не по себе.

Отец рассказывал мне, как однажды, нашалив, он спрятался от своего грозного отца в нише над ванной комнатой при детской в Олторпе, прижав к себе своего любимого терьера.

Он рассказывал и о другом, столь же печальном случае. Добравшись до Лондона на поезде в конце учебного семестра из своей находящейся далеко подготовительной школы, он решил оставаться в вагоне как можно дольше. В отличие от всех своих одноклассников, он не торопил момент встречи с родителями на перроне.

Хотя отец строил наш ранний быт по образцу чопорного уклада, знакомого ему по 1920-м и 1930-м годам, он твердо отказался от суровой атмосферы собственного детства. Нам позволяли выражать чувства и радоваться жизни. Мы могли обставлять наши спальни так, как хотели, при условии, что поддерживали в них порядок.

У Дианы были традиционно женственные вкусы. Она ценила уют и порядок и с любовью