Читать книгу - "Лебединая песня: Диана, моя сестра - Чарльз Спенсер"

полосы газет, поместив на них потрясенную и потрясающую новость о смерти Дианы, а каналы новостей прерывали запланированные передачи экстренными сообщениями, которые некоторые зрители поначалу сочли розыгрышем. Когда сотрудникам службы безопасности британского премьер-министра Тони Блэра первый раз позвонили и сообщили о смерти Дианы, чтобы те передали эту новость своему начальнику, они повесили трубку, решив, что это шутка.

Мне, не спавшему уже несколько часов, сразу стало ясно, что папарацци безрассудно подвергли Диану опасности, а затем погубили ее, при этом водитель Анри Поль и Доди Файед стали побочными жертвами. Для многих смерть иконы, ставшей привычной частью их жизни, в то утро могла показаться слишком ошеломляющей и непостижимой, но я уже начал осознавать эту горьчайшую правду.

Телефон звонил не переставая. Звонок принца Чарльза застал меня, когда я был на лестничной площадке наверху. В отличие от остальных звонивших, которые были потрясены и едва могли связно выразить свои соболезнования и предложить помощь, он казался возбужденным и даже радостным — как будто выиграл в лотерею, подумал я тогда. Он сообщил мне, что тем же утром, первым делом, в спальнях в Балморале рассказал Уильяму и Гарри о смерти их матери. Все это казалось странно деловито, учитывая масштаб произошедшей катастрофы.

Оглядываясь назад, я подозреваю, что первая мысль принца, должно быть, была скорее о том, как это событие может освободить его и позволить ему жениться на любимой женщине, чем сожаление о потере той, кого он не любил. После тяжелого развода бывает трудно испытывать слишком много сочувствия к бывшему супругу или к тем, кто глубоко о нем заботится.

Мне также позвонил ведущий южноафриканской радиостанции и втянул меня в прямой эфир, где вместе с другими участниками мы должны были обсуждать смерть Дианы. Я каким-то образом включился в разговор, но затем внезапно остановился, пришел в себя и понял, что больше не могу продолжать выступать в роли объективного комментатора новостей, когда я сам был жертвой сокрушительной личной трагедии. Я извинился и прервал разговор, после чего снова расплакался — на этот раз наедине.

Моя южноафриканская подруга Джози тоже позвонила, узнав новость. Всю ночь я пытался связаться с ней, надеясь, что в такое отчаянное время она сможет приехать ко мне, но она, усталая мать-одиночка годовалого ребенка, поставила телефон на беззвучный режим. Теперь Джози хотела приехать ко мне, но я сказал, что ей лучше держаться подальше от моего дома, ведь теперь ей пришлось бы пробираться сквозь толпу журналистов, которые, как я видел, собирались у моих ворот. В юности она была первой супермоделью Южной Африки и ее все еще узнавали на улицах, поэтому я хотел защитить ее от назойливого внимания всего мира. Но она твердо решила приехать и побыть со мной и моими детьми.

Сосед, мистер Линдси, пришел сказать мне, что десятки журналистов, заполнивших въезд к двум нашим параллельным подъездным дорожкам, говорят, что не уйдут, пока я не выйду и не дам им комментарий о смерти моей сестры. Я кивнул и попросил его вернуться к ним и передать мою просьбу: если я соглашусь на их требование, пусть, пожалуйста, после того, как я закончу говорить, не задают никаких дополнительных вопросов. Я знал, что не смогу отвечать. Я уже понял это, приняв участие в утреннем импровизированном интервью на радио.

Пока мистер Линдси отправился договариваться с ними, я почувствовал, что должен сделать все возможное для Дианы и написать то, что, как мне казалось, она хотела бы, чтобы я сказал от ее имени. Я удалился в свой кабинет и принялся набрасывать краткое изложение моих сумбурных мыслей. Это был небольшой текст, который я написал шариковой ручкой на листе формата А4.

Я с глубоким потрясением узнал о тяжелом ранении моей сестры, а затем о ее смерти в Париже сегодня ранним утром.

Все, кто когда-либо общался с Дианой, особенно в последние семнадцать лет, разделят скорбь моей семьи: она была уникальной личностью; она понимала самые сокровенные потребности людей, особенно тех, кто страдал; а теперь ее жизненная энергия и блеск, в сочетании с подлинным чувством долга, ушли навсегда. Невыносимо тяжело терять такого человека, особенно учитывая, что ей было всего тридцать шесть лет.

Я искренне сочувствую семьям других людей, погибших в этой аварии. Но прежде всего мои мысли с Уильямом и Гарри, а также с моей матерью и сестрами, которые проявляют невероятное мужество перед лицом этой бессмысленной трагедии.

Я прошу вас всех сейчас уважать тот факт, что Диана была частью семьи; и среди всеобщего траура по ней помнить, что нам тоже необходимо пространство, чтобы отдать последние почести близкому нам человеку. Для этого нам потребуется уединение.

Наконец, единственное утешение заключается в том, что теперь Диана находится в месте, где ни один человек больше никогда не сможет причинить ей вред.

Я молюсь о том, чтобы она покоилась с миром.

Когда я перечитал все написанное, то понял, что упустил одну важную деталь. Я поставил звездочку после слов "всего тридцать шесть" и добавил:

Сейчас не время для взаимных обвинений, а время для скорби. Однако я хочу сказать, что всегда верил: в конце концов именно пресса ее погубит. Но даже я не мог представить себе, что она примет столь непосредственное участие в ее смерти, как, по всей видимости, произошло. Похоже, что сегодня на руках каждого владельца и редактора каждого издания, которое платило за навязчивые и бесцеремонные фотографии Дианы, побуждая жадных и безжалостных людей идти на все ради ее снимка, кровь.

Теперь я понимаю, что это спонтанное публичное заявление во многом предвосхитило то, что позже прозвучало в моей поминальной речи: дань уважения Диане и ее уникальным качествам, и вместе с тем гнев из-за того, что ее убила пресса — отняла ее у тех, кто знал и любил ее, и у многих миллионов людей, которые ею восхищались.

Когда я написал, а затем произнес слова: "сегодня на руках каждого владельца и редактора каждого издания, которое платило за навязчивые и бесцеремонные фотографии Дианы <...> кровь", я прежде всего думал о тех, кто незадолго до того в совокупности заплатил миллионы за одну-единственную фотографию Дианы и Доди Файеда, сделанную папарацци. Резкое повышение привычной цены за подобные снимки моей сестры разожгло аппетит "жадных и безжалостных людей, готовых идти на все" до такой степени, что уже не просто существовал риск для жизни — люди на самом деле погибли.

Закончив заявление для прессы, я почувствовал головокружение, затем меня