Читать книгу - "Лебединая песня: Диана, моя сестра - Чарльз Спенсер"

затошнило и зашатало. Когда я повернулся и направился к входной двери своего дома, один из местных репортеров-фрилансеров — тот самый, который долгие годы преследовал моих маленьких детей так упорно, что мне пришлось добиться судебного решения, запрещавшего ему приближаться к ним, — крикнул:

— Ну и как вы себя чувствуете теперь, после смерти вашей сестры?

Я посмотрел на него с презрением — и за его чудовищную бестактность, и за то, что он нарушил договоренность, которую благодаря моему доброму соседу удалось с ним заключить. Затем я повернулся и молча пошел к входной двери.

Вокруг стояла полная тишина, нарушаемая лишь оглушительным треском затворов фотокамер за моей спиной.

Вернувшись в дом, я отправил моей матери факсом короткую речь, которую только что произнес. На обороте я написал:

Мама,

Пожалуйста, позвони, когда у тебя будет минутка. Это ужасно — пресса ее убила. Завтра рано утром я возвращаюсь в Англию.

С любовью,

Ч.

Я договорился, чтобы мои четверо детей пожили у их матери все время, пока я буду отсутствовать из-за похорон сестры.

* * *

В тот вечер в аэропорту Кейптауна сотрудники British Airways проводили меня в зал ожидания для VIP-пассажиров, чтобы я мог побыть один. До этого бывал там только один раз — несколькими месяцами ранее, когда провожал Диану, которая приезжала погостить у меня в Южной Африке на несколько дней.

В последующие дни и недели ко мне возвращались воспоминания о наших последних встречах и последних мгновениях вместе — окрашенные то счастьем, то ощущением близости, то сожалением. Такая мучительно острая память, конечно, неизменная спутница горя после смерти близкого человека. И все же, учитывая масштаб самой жизни Дианы, мои собственные промахи и упущения казались мне теперь особенно значительными.

Я опустился в кресло самолета, предстоял одиннадцатичасовой ночной перелет, и, оставшись в темноте один, вновь разрыдался, осознав весь масштаб утраты — утраты той девочки, с которой я вырос.

У моих родителей было пятеро детей, родившихся с относительно небольшими промежутками между 1955 и 1964 годами. Сначала Сара и Джейн, затем наш брат Джон. Через восемнадцать месяцев родилась Диана, а еще почти через три года — я, младший в семье.

Я обожал моих старших сестер, но их отправили в дальние школы-интернаты когда я был еще совсем маленьким — подчиняясь той бессмысленной и нередко разрушительной традиции состоятельных британских семей. Дома в нашем общем детстве няни часто говорили о нас вместе, о "Диане и Чарльзе". Я в полной мере осознал, что больше никогда не увижу единственного человека, с которым делил детство.

Такова жестокая, необратимая власть смерти.

Глава четвертая. "хотя Бог отпустил тебе лишь половину жизни..."

По дороге в Лондон я обнаружил, что возвращаюсь к воспоминаниям о том времени, которое мы провели вместе. К невинности маленького мира нашего общего детства, задолго до оглушительного шума, сопровождавшего публичную жизнь Дианы.

Я вспомнил один день, когда мы собирались отправиться в Силфилд, нашу начальную школу: Диане было около восьми, мне лет пять или шесть. Тогда одному из нас (скорее всего, мне, поскольку я всегда отличался мрачным взглядом на жизнь) пришло в голову, что смерть настигает взрослых не после болезни, старости или несчастного случая, а, конечно же, гораздо справедливее: когда они исчерпают отпущенный им запас произнесенных слов.

Эта мысль показалась нашим невинным умам настолько разумной, что тем утром мы отправились в школу молча. Мы были уверены, что наша жертва в тот момент позволит нам подольше прожить на этом свете.

Наша решимость продержалась лишь недолгую поездку до школьных ворот и закончилась, как только мы вошли в радостную суматоху школы, встретили друзей и тут же снова принялись оживленно болтать с ними.

Та давняя детская надежда хитростью избежать ранней смерти теперь казалась мне еще более трогательной.

Я плакал от потрясения и отчаяния, когда появилась Джуди, стюардесса, и положила руку мне на плечо. На ее лице была печальная, но мягкая и добрая улыбка. Понимая, каким будет для меня эта ночь, — было совершенно очевидно, что уснуть я не смогу, — она принесла мне коробку с салфетками и часто подходила проверить, как я. Она запретила своим коллегам разговаривать со мной, чтобы я мог горевать, не отвлекаясь.

Я вспомнил, как после смерти отца понял, что быть чем-то занятым — один из наименее мучительных способов справляться с глубоким горем. Я подумал о том, каково мне было тогда, и вспомнил, какой разочаровывающей оказалась поминальная речь на его похоронах.

Ее произнес Норман Сент-Джон-Стивенс, министр кабинета министров от Консервативной партии, входивший в круг высокопоставленных знакомых моей социально активной мачехи Рейн. Она любила приглашать их на официальные воскресные обеды в Олторпе.

Сент-Джон-Стивенс испортил поминальную речь на похоронах моего отца, проявив больше самолюбования, чем вдумчивости. Он в значительной степени опирался на мифы, которые о моей семье распространяла бульварная пресса, вместо того чтобы обратиться к каким-либо полезным истинам. Еще печальнее было то, что он не выполнил главную обязанность того, кто произносит поминальную речь: не воздал должное достоинствам покойного.

Совсем иначе все было на поминальной службе по моему отцу в церкви Святой Маргариты, рядом с Вестминстерским аббатством, несколько недель спустя. В тот день я попросил произнести речь одного из старых друзей отца по подготовительной школе и Итону, Робина Ли-Пембертона. Его слова были проницательными, трогательными и ясными: "Две главные черты Джонни", — сказал он, — стремление к теплу и сочувствию в человеческих отношениях, сочетающееся с... независимостью ума, готового отбросить привычки и условности, если они казались ему несостоятельными." Робин любил моего отца, но с добрым и понимающим юмором указывал и на некоторые его странности, проявившиеся с возрастом: "Мне кажется, что я говорю о золотом юноше и о великолепном независимом, даже немного чудаковатом, но обаятельном пожилом человеке." Робин сумел с тонким пониманием показать моего отца как целостную личность.

Помня о существенной разнице в качестве этих двух прощальных речей, я понимал, что мы, как семья, должны попросить выступить на похоронах Дианы именно того человека, который сможет честно и убедительно рассказать о ее лучших качествах, не упуская при этом и остальных аспектов.

У меня до сих пор сохранилась моя записная книжка с адресами тех лет в черном кожаном переплете. Диана купила ее для меня в лондонском магазине Smythson, в качестве типичного для нее щедрого рождественского подарка. На обложке золотыми буквами вытиснено "Дома и