Читать книгу - "Первые Капетинги (987-1137) - Ашиль Люшер"

своего предназначения и заботу о будущей жизни, должны были облечься в монашескую одежду. Их могучее слово вызывало, словно ударом грома, внезапные призвания, обращения массами. Как было устоять перед глубоким впечатлением, которое производил святой Бернар, когда он восклицал среди проповеди: «Клуатр – это рай. Как прекрасно жить в совершенном единении под одной кровлей! Один оплакивает свои грехи, другой воспевает хвалу Господу; этот расточает добрые услуги своим братьям; тот преподает наставления науки. Один молится, другой читает. Один взволнован состраданием к грешнику; другой весь занят наказанием греха. Этот горит огнем любви; тот отличается смирением. Один трудится в деятельной жизни; другой пребывает в покое созерцательной жизни. Нет! здесь нет ничего иного, кроме дома Божия и врат Небесных».

Утонченные и уязвленные души, возбужденные воображения увлекались этой искусственной средой, где избегали семьи, брака, гражданских обязанностей, где были запрещены собственность и личная свобода. Они верили найти там мир в этом мире, гарантию счастья в ином, более или менее полное удовлетворение христианского идеала! Они не знали или не хотели видеть, что аббатство не всегда было тем приютом сосредоточенности, каким его представляли, что человеческие страсти имели туда доступ и что шумный отголосок внешних событий, несмотря на принятые предосторожности, проникал туда.

ОСНОВАТЕЛИ КОНГРЕГАЦИЙ.

Основатели конгрегаций, эти «ловцы человеков», почти все начинали с жизни анахоретов, отшельников, в лесах или в недоступных пустынях. Своими необыкновенными умерщвлениями плоти они привлекали вокруг себя небольшую группу учеников и подражателей, восхищенных тем, чтобы поселиться вблизи учителя, в хижинах из ветвей, и довольствоваться, как и он, прозрачной водой и овощами. Так начались Молем, Гранмон, Фонтевро и Сито. Вскоре эти группы отшельников были вынуждены оставить свое первоначальное состояние, чтобы перейти к киновии, к обитанию в аббатствах; но они устроили общую жизнь так, чтобы найти в ней по возможности практики уединения и индивидуального аскетизма. Основа всех этих новых правил была все тем же правилом святого Бенедикта, соблюдаемым в его крайней строгости, согласно духу того, кто его написал. Однако каждый из этих институтов имел свой собственный облик, разнообразие, которое объясняется особыми обстоятельствами основания, как и темпераментом и более или менее оригинальными идеями основателя.

ЭТЬЕН ДЕ МЮРЕ.

Первым по времени из великих монахов – создателей орденов – был Этьен де Тьер или де Мюре (1048-1124), тот, кто основал общину Гранмон. Это был человек знатного рода, образованный. Во время путешествия в Италию он был поражен жизнью, которую вели отшельники Калабрии, и, вернувшись во Францию, бросил все, чтобы поступать, как они. Он обосновался на лесистом холме близ Лиможа и предавался там в течение пятидесяти лет самым суровым умерщвлениям плоти, ел только хлеб, пил только воду, носил металлическую власяницу на голом теле, спал на доске, не имея другого занятия, кроме молитвы. Он оставался, по-видимому, так долго распростертым на земле, что у него костенели колени и нос был как бы раздавлен. Кажется, в нем находят тип восточных анахоретов первобытной эпохи, обездвиженных и пассивно созерцательных.

ОРДЕН ГРАНМОН.

По словам Этьена, его ученики и он сам не принадлежат ни к какому ордену, не входят ни в рамки светской Церкви, ни в рамки бенедиктинской Церкви. Он не хочет, чтобы их называли канониками, монахами или даже отшельниками. Гранмонтанцы – просто «добрые люди», boni homines. Гранмон, однако, стал настоящим аббатством, где практиковали абсолютную бедность с правилом такой строгости, что даже больные там не ели мяса. Характерной чертой дома было именно то, что привело к его быстрому упадку. Управление мирскими делами принадлежало не монахам, а братьям-мирянам, чуждым собственно монашеской жизни, которые, однако, в конце XII века претендовали на руководство всем орденом даже в духовном отношении. Отсюда ряд внутренних распрей, глубокий ущерб, нанесенный институту, от которого он не оправился. Из всех религиозных орденов, порожденных реформой, Гранмон, без сомнения, тот, который менее всего распространился.

БРУНО И КАРТЕЗИАНЦЫ.

Бруно (1030-1101) и его картезианцы сыграли более важную роль в истории Церкви. Монашеская концепция этого реформатора еще более преувеличивала уединение, поскольку он поместил колыбель своего ордена в уединении больших гор. Самый строгий аскетизм был правилом: почти вечное молчание, бедность, власяница на теле, питание, состоящее почти исключительно из хлеба, молочных продуктов и овощей, ежедневная обязанность ручного труда. Киновия сведена там к простейшему выражению. Один современник основателя, историк Гиберт Ножанский, замечает, что картезианцы имеют клуатр, но не живут вместе, как другие монахи: «Каждый имеет свою келью[3] вокруг клуатра, где он работает, спит и принимает пищу». Это скорее коллективный эремитский образ жизни. В общем, картезианский орден прежде всего созерцательный, как и Гранмон. Молитва, размышление, поглощенность божественным – вот упражнения, в чести в Шартрёзе. К ним нужно добавить чтение и переписывание древних рукописей: ибо Бруно был в 1057 году схоластиком Реймса, и картезианский дух не враждебен наукам. Он даже открыт для восхищения тем, что прекрасно и очаровательно в физической природе. Всегда будут перечитывать одно письмо святого Бруно, где притягательность горных стран описана с правдивостью и искренностью чувства, редко известными Средневековью.

Он покинул Шартрёзу и устроил свое отшельничество в Италии, в заброшенном уголке Калабрии: «Какими словами я могу воспользоваться, – писал он своему другу Раулю, прево капитула Реймса, – чтобы изобразить тебе очаровательное место, где я обитаю и где царит такая мягкая температура: эта широкая равнина, протянувшаяся среди гор, эти зеленые луга, эти пастбища, покрытые цветами! Повсюду на горизонте – непрерывные высоты, чьи вершины гармонично сливаются с небом; долины с глубокими убежищами, восхитительное изобилие свежей воды в ручьях и источниках. Хорошо орошенные сады, деревья всякого рода и удивительной плодовитости, здесь ничто не отсутствует, и как передать все эти красоты?» Но аскет испытывает как бы угрызение совести от того, что слишком привязался к этим материальным впечатлениям, ибо спешит добавить: «Я не настаиваю дальше; мудрый человек имеет другие удовольствия, более полезные и которые нам дороже, потому что они божественны. Эти служат лишь для отдыха души и тела, когда их слабость утомлена умерщвлениями и духовным трудом. Лук не может быть всегда натянут: он хуже исполнял бы свое назначение. Лишь те, кто знает по опыту глубокое молчание пустынь, знают, какую пользу извлекают те, кто его любит, и какие радости можно там вкусить».

РОБЕР Д'АРБРИССЕЛЬ.

Бретонец Робер д'Арбриссель (1047-1117), родившийся от отца-священника и матери – дочери священника, находил уже в самом себе повод для негодования против развращенности Церкви. Хотя у него не было темперамента созерцателя и он мало походил на двух упомянутых людей, он сначала жил жизнью анахоретов среди лесов. Он тоже третирует свое тело как рубище, ходит босой, покрытый