Читать книгу - "Первые Капетинги (987-1137) - Ашиль Люшер"

из тех церквей, которые капетингская казна эксплуатировала напрямую и которые часто служили имуществом для клириков королевской крови. Религиозная жизнь там была сведена к простейшему выражению. Сторонники Реформы, положив руку на эту малоназидательную общину, надеялись дать французскому христианству пример большого значения. Но отвращение местного клира к тому, чтобы быть лишенным владения, здесь осложнялось особой трудностью. Одним из высших сановников капитула, казначеем, был Филипп Французский: он был родным братом Людовика VII, любимым сыном королевы-матери Аделаиды Савойской. Тем не менее Евгений III и Сюжер не поколебались, и благочестивый Людовик VII пошел на исполнение. Реформа должна была войти в Сен-Корней, но с монахами, взятыми из аббатства Сен-Дени.

В день, назначенный для окончательного водворения монахов и того из них, кого избрали аббатом Компьеня, король, Сюжер и епископ Нуайона Балдуин прибыли в церковь, чтобы зачитать каноникам буллу понтифика, предписывающую им уступить место монахам. Они не нашли там заинтересованных лиц. Каноники воздержались от явки и не ответили также на новое приглашение. На следующий день, когда Сюжер громко выразил от имени папы негодование, которое вызывало у него это продолжительное неповиновение, каноники, совершавшие в то время службу, назло начали петь во все горло таким скандальным образом, что король, клирики и миряне из его свиты вынуждены были заставить их замолчать. Сопротивление пошло дальше. В тот момент, когда Сюжер только что покинул церковь, толпа клириков и вооруженных людей под предводительством казначея врывается туда, запирает двери на засовы и обрезает веревки колоколов, чтобы монахи не могли дать тревогу. Затем они направляются прямо в святилище, хватают ларец, в котором находилась большая часть реликвий, и уносят его. Тотчас возвращаются и хотят завладеть еще двумя самыми ценными предметами – терновым венцом Христа и святым плащаницей. Но тогда горожане Компьеня, предупрежденные, взбешенные тем, что из церкви исчезают реликвии, привлекавшие к их городу почитание всего мира, хватаются за оружие, проникают в святое место через окна и успевают вовремя, чтобы помешать Филиппу и его сообщникам бежать с добычей. Ее отнимают у них: их изгоняют и избивают. Гнев народа сделал бы хуже, если бы посмел поднять руку на брата короля.

II. МОНАСТЫРСКАЯ РЕФОРМА[2]

Успех, достигнутый учреждением каноников-регуляров, и рвение, проявляемое сторонниками Реформы в реорганизации старых капитулов, лишь удваивали беспокойство собственно монашеских орденов. Лучшие из монахов не могли избавиться по отношению к каноникам святого Августина от чувства холодности и недоверия, в котором была доля невысказанной зависти. Аббат Клюни Пьер Достопочтенный, пиша в 1134 году кардиналу, сокрушался как о чудовищном факте (detestabile prodigium), как об оскорблении, нанесенном всему корпусу бенедиктинцев, заменой монахов Сен-Поль де Верден регулярами из Премонтре. Идея абсолютного превосходства монашеского состояния даже над самым замкнутым клирикатом, наиболее свободным от земных уз, сохранялась во многих умах как догмат. Она продолжала преобладать тем более, что видели, как монахи соперничают в рвении с канониками и сами проводят над собой ту реформу, которую Церковь считала необходимой для увеличения своего престижа и оправдания своих притязаний на мировое господство.

УПАДОК КЛЮНИ.

Как и капитульные корпорации, орден святого Бенедикта попытался возродиться. Само аббатство Клюни, главное орудие григорианской реформы, ставшее территориальной и политической силой, перестало быть для ревнителей предметом назидания. Нужно было вернуть честь аскетизму, созерцанию, занятиям чисто духовным, абсолютному отрешению от мирских интересов. Религиозное чувство требовало других форм киновической жизни, новых сочетаний затворничества и умерщвления плоти сообща. Эта потребность реагировать против клюнийского института, удерживая души дальше от светской жизни, привела к умножению религиозных орденов и правил.

НОВЫЕ ОРДЕНА.

В течение нескольких лет последовали основание Сен-Мартен де Понтуаз (1069), Гранмон (1073), Молем (1075), Шартрёза (1084), Фонтевро (1096), Сито (1099), Трон (1112), Клерво (1115), Параклет (1131). Это любопытное брожение монашеского духа произошло почти одновременно в королевском домене, Шартренэ, Шампани, Анжу, Лимузене, Бургундии. Большинство реформаторов – Готье д'Энвиль, Этьен де Тьер, Робер де Молем, Робер д'Арбриссель, Бернар де Трон, Абеляр, Бернар де Фонтен-ле-Дижон (святой Бернар) – были французами. Лишь основатель ордена картезианцев Бруно был немцем по рождению, но долго жил во Франции, в Реймсе, где руководил епископской школой.

ПРИТОК В МОНАСТЫРИ.

Как не поразили бы современников столь необыкновенное зрелище, как этот невиданный приток мужчин и женщин, населявших бесчисленные религиозные дома, воздвигавшиеся словно по волшебству в самых заброшенных уголках страны? Монахи в XII веке признают это и гордятся этим. Гуго Сен-Викторский говорит об этом с восторгом: «Ныне в пустынях, в лесах, на пустошах живут тысячи монахов или каноников, картезианцев, премонстрантов, цистерцианцев, отшельников и анахоретов, то в одиночку, то сообща. Они украшают пустыни своими святыми совершенствами. Они украшают уединения своей праведностью, своими благочестивыми беседами, своими добрыми примерами, своим молчанием, своими словами, своим умерщвлением плоти, своим трудом, своим целомудрием, строгостью своей одежды, усталостью своего тела, жесткостью своих лож, непрерывностью своих бдений, мелодичностью своих песнопений, обильностью своих милостынь, благосклонностью своего гостеприимства, наконец, упражнением во всех добродетелях и практикой всех добрых дел». Пьер Достопочтенный восклицает в свою очередь: «Какое неисчислимое множество монахов, умноженное особенно в наши дни действием божественной благодати! Оно покрывает почти все поля Галлии; оно наполняет города, замки, укрепленные места. Какое разнообразие одеяний и уставов в этой армии Господней, давшей обет жить по правилу, именем веры и любви!»

Монах аббатства Бек также отмечает «множество религиозных орденов всех цветов, которыми ныне переполнен весь мир». Но этот, менее оптимистичный, немного не доверяет этому изобилию, ибо тут же добавляет: «Сколько же среди этой толпы таких, кто действительно презирает век и его дела, кто истинный любитель религии?»

ПЕРСОНАЛ МОНАСТЫРЕЙ.

Персонал монастырей не состоял, в самом деле, целиком из верующих или разочаровавшихся грешников. Вера и покаяние не заполнили бы клуатр. Они служили еще исправительными домами: туда заключали преступников. Другой вид невольных монахов и монахинь – эти дворянские дети, которых отец с пеленок обрекал на монашеское состояние! Но и сами младшие сыновья без состояния, девушки на выданье приходили в святое место и добровольно заключали себя в темницу. В обмен на немного земли или какой-нибудь доход, находя в аббатстве приют почти надежный и хлеб насущный, они избегали борьбы за существование. Другие вступали туда из честолюбия, зная, что клуатр ведет к епископству, а епископство – к высшим положениям в Церкви. Наконец, другие поддавались, даже помимо своей воли, неотразимому красноречию реформаторов и апостолов монастырской жизни.

ПРОПАГАНДА РЕФОРМАТОРОВ.

Святой Ансельм, Робер д'Арбриссель, Виталь де Мортен, Жиро де Ла Саль, святой Бернар вели неутомимую пропаганду вокруг себя, в своих семьях, в городах, в деревнях, при дворах сеньоров и королей. По их словам, все, кто имел какое-то понимание