Читать книгу - "Средневековье и Ренессанс. Том 4 - Поль Лакруа"

мягкость при произнесении ее, что извлек слезы из глаз многих, из числа коих я не хочу себя исключать. Бейль, недоверчивый во всем, склонен после де Ту верить, что Генрих III не сам сочинял свои речи; но он добавляет, что это не мешало бы ему слыть весьма красноречивым, судя по тому, как он говорил. Генрих IV, с меньшими претензиями на остроумие, говорил не хуже на публичных собраниях; он имел, кроме того, достоинство говорить искренне, свидетельством чего служит речь, которую он произнес на собрании нотаблей в Руане в 1596 году: Я вас призвал, – сказал он нотаблям, – не как делали мои предшественники, чтобы вы одобрили мои желания. Я собрал вас, чтобы получить ваши советы, чтобы им верить, следовать им, отдать себя под опеку в ваши руки, желание, редко посещающее королей, седовласых, победоносных.

Различные фрагменты, которые мы только что процитировали, составляют в политическом красноречии то, что можно назвать официальным и административным жанром. Народный жанр в нем также представлен; но памятники его более редки, потому что хроникеры уделяли людям низкого состояния весьма второстепенное внимание. Среди великих персон, отличившихся в общественных смутах ловкостью и влиянием своего слова, следует поместить Карла Злого, короля Наваррского, чье природное красноречие действовало с такой силой на толпу, что его речи часто прерывались рыданиями слушателей, и прево Этьена Марселя, который, казалось, соперничал смелостью и ловкостью с самыми знаменитыми трибунами древнего Рима. Среди народных персонажей мы упомянем мраморщика-рабочего Жана де Труа, который сыграл как оратор заметную роль с 1411 по 1414 год в мятеже кабошьенов, этих смелых представителей парижской демократии XV века, которые не боялись сказать Дофину, вручая ему, чтобы он сам носил, знаки их партии:

Злодеи сделали вас весьма нечестивым по отношению к Богу, весьма малодушным в отправлении государственных дел, весьма нерадивым в управлении королевством, которое вы направляете на месте короля, вашего отца; и Франция, которая видит с великой скорбью, что вы превращаете день в ночь, и что вы тратите свое время на разнузданные пляски, пиры и всяческие невоздержанности, неприличные королевскому рождению, справедливо ненавидит тех, кто развратил вас своими пагубными наущениями. Много речей такого рода были произнесены без сомнения среди бесчисленных столкновений, вспыхивавших в Средневековье между народом с одной стороны, церковью, знатью и королевской властью с другой. Каждая политическая партия имела своих трибунов, как каждая религиозная секта имела своих апостолов. Но народные речи, импровизированные среди перекрестков и криков мятежа, не оставили отзвуков в истории.

Военное красноречие, играющее столь большую роль в античности, имеет в Средневековье лишь совершенно второстепенное значение. Обычно не полководец воодушевлял солдат, но солдаты воодушевляли сами себя либо воинственными песнями, напоминавшими бардов германцев, либо боевыми кличами, которые часто были лишь вариантом девиза сеньора, под чьим знаменем они сражались. Речь греческих или римских полководцев, обязательное преддверие античных битв, была заменена в христианских армиях процессиями и молитвами. Однако есть некоторые исключения из этого почти общего правила, и речи, о которых мы хотим сказать, связаны со слишком важными событиями нашей истории, чтобы нам было позволительно их опустить. Мы остановимся лишь на тех, подлинность которых не оспаривается, тщательно отбрасывая апокрифические речи, которые встречаются в таком множестве в современных историях монархической школы.

Первое военное увещевание, точную память о котором сохранила наша история, это то, что произнес Филипп Август перед битвой при Бувине, и мы заметим, что оно ничем не напоминает речь, помещенную в компиляциях. Филипп, проходя по рядам своих солдат, сказал им просто:

Вот идет отлученный Оттон и его приверженцы; деньги, которыми их содержат, – деньги, украденные у бедных и у церквей. Мы же сражаемся лишь за Бога, за нашу свободу и нашу честь. Какими бы грешниками мы ни были, будем уповать на Господа, и мы победим Его врагов и наших. Затем он прошел по рядам. Некоторые воины печалились, что им придется сражаться в воскресенье: Маккавеи, – сказал он им, – это семейство, дорогое Господу, не побоялись напасть на врага в день субботний, и Господь благословил их оружие. – Вы, избранник Божий, благословите наше! – воскликнули тогда воины, и вся армия бросилась на колени. Жанна д’Арк говорила с той же простотой.

Герцог Алансонский, – говорит г-н де Барант, – вместе с Жанной д’Арк и всеми доблестными рыцарями, защищавшими Орлеан, осаждал Жаржо, где англичане, под командованием графа Суффолка, были вынуждены запереться. Брешь была достаточной. Граф попросил о переговорах, обещая сдать город через пятнадцать дней, если ему не придет помощь. Ему ответили, что все, что можно предоставить англичанам, – это жизнь. Иначе они будут взяты приступом! – говорила Дева. Действительно, готовились дать его: Вперед, добрый герцог, на штурм! – крикнула Жанна герцогу Алансонскому. Принц полагал, что следует подождать еще немного: Не сомневайтесь, – возразила она, – час настанет, когда будет угодно Богу; Он желает, чтобы мы шли вперед, и желает нам помочь. Ах, добрый герцог, ты боишься? Ты знаешь, я обещал твоей жене вернуть тебя! Штурм начался. Дева, неся свое знамя, велела приставить лестницу там, где оборона казалась наиболее ожесточенной, и смело полезла наверх. Большой камень, скатившийся с вершины стены, упал ей на голову, разбился о шлем и сбросил ее в ров. Ее сочли мертвой, но она тотчас поднялась: На, на, друзья! – кричала она. – Господь наш осудил англичан: теперь они наши! И, без промедления, город был взят.

Этот спокойный и сильный язык, который внушается великим сердцам приближением опасности и высшей борьбы, встречается еще в очень высокой степени в обращениях Генриха IV к своим войскам. В 1587 году, незадолго до битвы при Кутра, король Наваррский, обращаясь к принцу Конде и графу Суассонскому, сказал им:

Здесь нет нужды в долгих речах; помните, что вы Бурбоны, и, ей-Богу! Я покажу вам, что я ваш старший. – А мы, – возразил Конде, – покажем вам, что у вас хорошие младшие. Битва начинается: авангард протестантов дрогнул, но сумел перестроиться. Король Наваррский бросается вперед со своими двумя кузенами; он замечает Жуайеза и мчится во весь опор ему навстречу: Разойдитесь! – кричит он своим спутникам, – не заслоняйте меня! Я хочу показаться!

Три года спустя, перед битвой при Иври, он произнес еще, без большей изысканности и претензии, несколько увлекающих фраз, которые остались в нашем языке как высшее выражение рыцарского красноречия:

Друзья мои, если вы сегодня разделяете мою участь, я разделяю вашу. Я хочу победить или умереть с