Читать книгу - "Средневековье и Ренессанс. Том 4 - Поль Лакруа"

парламенте 8 октября 1550 года говорил нормандским судьям, показывая им распятие, подаренное Людовиком XII: Одним словом, господа, помните всегда при отправлении ваших должностей, что Тот, Кто не может быть обманут, находится среди вас, Которому вы дадите отчет во всех ваших суждениях, и Чья рука неизбежна, даже если бы вы здесь избегли руки короля и правосудия.

Около эпохи, до которой мы дошли, как и в предшествующие века, именно среди обвиняемых следует искать высочайшее вдохновение. Печальный и отвратительный процесс Анн дю Бурга предлагает новый пример. Член парламента Парижа, дю Бург выказал свои симпатии к доктринам Кальвина, и в речи, произнесенной 10 июня 1559 года, он высказался за снисходительность к сторонникам реформы. Это было среди яростных религиозных страстей, волновавших общество, непростительным преступлением. Его процесс был начат, и 21 декабря 1559 года он был приговорен к сожжению заживо. Ему вменяли в вину, среди прочего, что, требуя терпимости, он ослушался короля Франции, который требовал строгости. Дю Бург, опровергнув в великолепной речи главные обвинения, выдвинутые против него, восклицает:

Разве это неповиновение и неверность своему государю и господину – давать ему то, чего он от нас требует, даже до наших рубах, если бы в том была его нужда! Разве это неповиновение нашему королю – молить Бога о его процветании, дабы его царствование было управляемо в мире, и все суеверия были бы изгнаны из его королевства? Просить Бога, дабы Он наполнил его, и всех тех, кто под ним наши начальники, Своим познанием, во всякой духовной мудрости и разумении, дабы они достойно шествовали пред Господом и были Ему угодны? Не сочтут ли скорее повиновением: бесчестить Бога, гневить Его столькими способами нечестия, допускать, чтобы слава Его переносилась на твари, и во всем прочем приспосабливаться к выдумкам людей, которые суть лишь ложь? Дю Бург, покорный смерти и укрепленный своей совестью, завершает свою защиту такими фразами: Я христианин! Чего же я медлю! Хватай меня, палач, веди на плаху! Эти последние слова были единственными, которые выслушали.

В Средневековье и в эпоху Возрождения именно среди жертв следует в анналах адвокатуры искать ораторов; и можно повторить вслед за Гийомом Дювером, что красноречие, которому обучались в школе, осталось столь прекрасным, что нечего о нем сказать. Совершенно бесплодное в речах, которые старая Университетская корпорация обращала к королям, еще более бесплодное и смехотворное в тех, которые произносили при въезде принцев городские судьи, человеческое слово проявляется с некоторым блеском лишь в борьбе политической жизни. Хотя очень важные вопросы часто обсуждались в эшевенствах, ни один заметный памятник того, что можно было бы назвать муниципальным красноречием, не дошел до нас; ибо в регистрах, куда заносились совещания коммун, в протоколах находят лишь простое изложение фактов и саму формулу решений. Полемическая и совещательная часть всегда излагается весьма сухо, и речи никогда не воспроизводятся дословно. Не то с Генеральными штатами, и на этих торжественных собраниях, где рядом с вопросом о налогах обсуждались важные проблемы социальной экономики, ораторскому искусству не раз представлялся случай блистать; если обычно три сословия совещались отдельно и при закрытых дверях о составлении знаменитых наказов, которые под названием жалоб, сетований, ремонстраций предназначались для представления королю, однако иногда отступали от этого способа совещания, чтобы обсуждать, как сегодня, с трибуны вопросы порядка дня. Большинство наказов, составленных штатами в XIII и XIV веках, дошли до нас, но что касается ораторской и совещательной части, документы гораздо более редки; и, поскольку эта часть – единственная, которая должна нас здесь занимать, мы сразу перейдем к тем штатам, которые с точки зрения нашей темы интересуют нас наиболее непосредственно, а именно к тем, что были созваны в Туре с 15 января по 14 марта 1484 года. Речь шла о регулировании малолетства сына Людовика XI и полномочий совета регентства. Проникнутые деспотическим духом памятного царствования, только что завершившегося, члены царствующей семьи дали понять, что они просят у штатов не поучений и не приказов, но простого совета, ценность которого они оставляли за собой оценивать. Некоторые депутаты воспротивились этому притязанию, и началась полемика, в которой обсуждались высочайшие политические проблемы. Филипп Поль, сеньор де ла Рош, представлявший бургундское дворянство, и которого называли отцом пэрии из-за его добродетелей и устами Цицерона из-за его красноречия, бросается в самую гущу этой ораторской схватки и произносит на латыни речь, где с удивительной живостью сверкают мысли, смелость которых не превзошли даже современные революции. Королевская власть, говорит оратор, есть должность, а не наследственная вещь, и она не должна всегда переходить, подобно имуществу наследства, к естественным опекунам, каковыми являются ближайшие родственники. Но, скажут, должно ли государство, лишенное всякого главы, оставаться подверженным случаю и беспорядку? Нет! ибо забота о его спасении будет вверена собранию штатов, не для того чтобы оно управляло само, но для того чтобы оно избрало способных управлять. В начале народное голосование, ибо народ был господином, создавало королей, и народ отдавал предпочтение наиболее добродетельным и умелым; каждый народ, избирая короля, действовал согласно своему интересу и искал своей выгоды; ибо князья суть князья не для того, чтобы эксплуатировать народ и обогащаться за его счет, но для того, чтобы сделать его самого более богатым и улучшить его положение. Те, кто поступает иначе, суть тираны и недостойные пастыри, ибо они пожирают своих овец, а это дело волков, а не пастырей. Государство, как вы часто читали, есть достояние народа. Как же тогда оно могло бы пренебрегать тем, что ему принадлежит? Как льстецы могут заблуждаться до такой степени, что приписывают всесилие государю, который существует лишь благодаря народу? В Риме разве все магистраты не были выборными? Можно ли было обнародовать закон, если народ его не одобрил?… Я желаю, чтобы вы были вполне убеждены, что общественное дело есть лишь достояние народа; что он вверил его королям; что те, кто владел им иным образом, не получив согласия народа, не могли почитаться иначе как тиранами и узурпаторами чужого добра. Столь же очевидно, что наш король не может управлять общественным делом сам; поэтому необходимо, чтобы он вел его заботами и посредничеством других. Но достояние народа в таком случае не должно возвращаться или к некоторым из принцев в отдельности, или к нескольким: оно принадлежит всем. К народу, который его дал, должно вернуться достояние народа, дабы он взял его обратно как свое собственное, тем более что долгое бездействие власти или дурное управление всегда влекут за собой гибель народа. Народом же я называю не