Читать книгу - "Средневековье и Ренессанс. Том 4 - Поль Лакруа"

чернь или лишь подданных королевства, но людей всех сословий; также под именем Генеральных штатов я разумею, что и принцы сами включены, и что среди всех жителей королевства никто не исключен из этого звания. Ибо никто, думаю, не отрицает, что принцы включены в дворянство, членами которого они являются, только более отличными.

Рядом с Филиппом Полем, который в речи, отрывки из которой мы только что привели, как бы закладывает основу принципа народного суверенитета, можно отметить также среди ораторов штатов 1484 года Жана Кардье, составившего против политики Людовика XI яростный обвинительный акт. Расположенная на неопределенной еще грани Средневековья и нового общества, эта турская ассамблея, одна из самых знаменитых в нашей истории, словно сталкивает в борьбе идеи будущего и прошлого; в то время как одни призывали народное право как источник всякой политической власти, другие еще призывали как право лишь привилегии дворянства, и один из депутатов восклицает от имени феодальных иммунитетов: Мы требуем, грозный государь, я и дворяне, которые со мной, когда столь многие могущественные доводы, порядок природы и самый укоренившийся обычай учат нас, что долг народа – платить налог; мы требуем, чтобы вы приказали ему платить еще и платить одному.

Генеральные штаты, как и провинциальные штаты и собрания нотаблей, обычно открывались речью какого-либо высокого сановника. Вот фрагмент той, что была произнесена в 1484 году великим канцлером: Король пожелал вас видеть, вас, своих подданных, которых он любит и которыми любим, узнать вас лично и показаться всем вашим взорам, дабы союз и крепость вашей взаимной любви возрастали, и дабы он имел очевидное доказательство своей чрезвычайной привязанности к вашим особам. Этот мотив, даже единственный, казалось, справедливо должен был побудить вас прийти к нему без зова. Мы читаем, что Пифагор и Платон покинули свою страну и предприняли также долгие и трудные путешествия с целью узреть некоторых людей, простых частных лиц, которых они знали лишь по репутации. Но сколь более прилично было вам претерпеть усталость пути, который вы проделали, вам, которые пришли не из чужих краев, но со всех сторон королевства, чтобы навестить не простого частного лица, но короля; не чужого короля, но вашего; и того, в ком едином пребывают спасение и слава государства, ваше спасение и ваша слава, того, кто, без сомнения, есть самый достойный и самый могущественный из всех королей! Смотрите же с радостью на его лик. Какую красоту, какое безмятежие являет его лучезарный образ! Здесь это опять царедворец говорит; это блестящий ум, ищущий эффекта фразы, и чтобы судить о расстоянии, отделяющем ритора от государственного мужа, и чиновника, исполняющего обязанность своей должности, от гражданина, посвящающего себя интересам своей страны, достаточно сопоставить речь, фрагмент которой мы только что привели, с той, которую канцлер л’Опиталь произнес в подобном торжестве. Л'Опиталь, – говорит г-н Вильмен, – поспешил открыть собрание речью, полной силы и простоты; он говорил о штатах как об установлении, полезном для монархии.

Вспомнив древность этого обычая, прерванного с восьмидесяти лет, он в нескольких словах опровергает мнение тех, кто не считал полезным и выгодным для королей таким образом советоваться со своими подданными: Нет, – говорит он, – столь достойного короля и столь ему приличествующего деяния, как созывать штаты, как давать общую аудиенцию своим подданным и чинить правосудие каждому. Затем канцлер излагает бедствия королевства, опасности сектантского духа, необходимость бороться мудростью и реформой нравов скорее, чем казнями. Мы поступали, – говорит он, – как дурные капитаны, которые идут брать приступом крепость своих врагов со всеми силами, оставляя свои жилища без прикрытия и защиты; нам надлежит теперь, вооружившись добродетелями и благими нравами, нападать на них оружием милосердия, молитвами, убеждением, словами Божьими, которые пригодны для подобных битв. Затем он добавлял: Устраним слова диавольские, имена партий и мятежей, лютеране, гугеноты, паписты; не будем менять имя христиан.

Короли в нескольких обстоятельствах лично председательствовали на открытии штатов. История сохранила память о речах, произнесенных в Блуа в 1576 и 1588 годах Генрихом III, который, как говорит Меэре, любил большие собрания и пышные действия, где оказывалось, что его речь всегда была прекраснейшей, и даже ответы, которые он давал без подготовки депутатам и послам, были лучше их подготовленных со многим искусством и трудом речей.

В собрании в Блуа Генрих, сказав, что во Франции уже не узнают той приверженности религии, того единения между подданными, той любви и того уважения к государю, которые там прежде восхищали и от которых едва остался малейший след, добавил: что при виде этого всеобщего растления он не может не оплакивать свою участь, особенно когда сравнивает свое царствование с теми счастливыми временами королей, своего отца и деда; что тогда все эти добродетели казались свойственными французам; что ныне, напротив, они угасли во всех сердцах… что более всего его трогает, это то, что народ, всегда слепой… обычно вменяет князьям причину всех своих несчастий, и несправедливо делает их ответственными за все события; что, однако, свидетельство его совести достаточно, чтобы успокоить его среди стольких поводов для слез… что небо не позволило осуществиться его благим намерениям; что он был вынужден, помимо своей воли, дойти до крайностей… что вместо того, чтобы облегчить своих подданных, как он того желал, он увидел себя обязанным обременить их новыми налогами; что это было главной причиной его огорчений, и что он часто желал умереть в цвете лет, нежели видеть себя вынужденным быть свидетелем при своем царствовании тех же бедствий, которые терзали королевство при его брате… Он завершил, сказав: что он просит всех своих подданных, вообще и в частности, по привязанности, которую Бог повелевает им иметь к своему государю, по любви, которую они должны питать к своему отечеству, забыть свои интересы, приостановить свои обиды и соединить все вместе свои заботы и привязанности, чтобы работать совместно с ним над отысканием способов, наиболее пригодных вернуть государству этот столь полезный и необходимый мир, искоренить даже малейшие семена гражданских войн и раздора.

Эта прекрасная речь, – говорит Меэре, – произнесенная устами короля с поистине королевским действием и удивительной грацией, была принята всем собранием с всеобщим одобрением. Тот же успех встретил Генриха III на штатах 1588 года; и один из депутатов штатов, слышавший его, говорит, что речь этого принца, прекраснейшая и ученейшая, какая когда-либо была слышана, была не короля, но одного из лучших ораторов мира; и к этой блестящей похвале он добавляет эти слова: И имел король такую грацию, такую уверенность, такую важность и