Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

Среди вождей прежний энтузиазм тоже приугас. Зиновьев и Каменев начали оглядываться через плечо. Они не намеревались доводить свои разногласия с правящими фракциями до непоправимого разрыва и с беспокойством выслушивали обвинения в «капитуляции перед троцкизмом». Признавая свою вину перед Троцким, они все же хотели сохранить свою репутацию и стремились оставить при себе окружавший их полуподдель-ный ореол «чистых ленинцев». И когда Троцкий после своего возвращения, комментируя события прошлой недели, заявил, что польские коммунисты поддержали переворот Пилсудского потому, что Коминтерн приказал им бороться за «демократическую диктатуру рабочих и крестьян», которую проповедовал Ленин в 1905 году, а не за пролетарскую диктатуру, Зиновьев и Каменев не могли с ним согласиться. Понятие «демократической диктатуры» в их «старом большевистском» мировоззрении было неприкосновенным, и, хотя в случае Польши это не имело большого значения85, оно снова и снова всплывало в дискуссиях по поводу Китая в следующем году. Кроме того, их коробила та резкость, с которой Троцкий отзывался об Англорусском комитете, заявляя, что тот никогда не приносил пользы и его следует распустить. Зиновьев был готов критиковать Политбюро и британских коммунистов за то, что те якшаются с вождями британских тред-юнионов, но он не желал «губить» Совет, который сам помогал создать. Но в первую очередь Зиновьев боялся оттолкнуть от себя тех представителей «старой гвардии», которые либо поддерживали Сталина с оговорками, либо колебались и призывали все фракции к умеренности. Стремление экс-триумвиров объединить усилия с Троцким оказалось недолгим; они уже шарахались от призывов к неприкрытой атаке на Сталина и Бухарина. Таким образом, прежде чем заключать союз, Троцкому пришлось выявить все разногласия и пойти на уступки. Он обещал Зиновьеву и Каменеву соблюдать неприкосновенность «демократической диктатуры рабочих и крестьян» и отозвать свое требование распустить Англо-русский комитет. Благодаря этому Троцкий сумел прийти к согласию с Каменевым и Зиновьевым по многим другим вопросам.

Битва началась, отчасти по инициативе Сталина, в первые дни июня. Сразу же после возвращения Троцкого Сталин выдвинул против него на Политбюро два свежих, нелепых, но хлестких обвинения: Троцкий якобы выказывал недопустимую «враждебность к британской компартии», а во внутренних делах продемонстрировал свою злокозненность и упрямое пораженчество, заявив, что «боится хорошего урожая»86. Троцкий изо всех сил старался оправдаться. Затем, 6 июня, он направил в Политбюро вызывающее письмо, заявив, что, если только партия честно и всецело не исправится, в один прекрасный день она проснется под ярмом неограниченного самодержца.

Так Троцкий возобновил открытую борьбу со Сталиным. Момент выбирал не он — на этот раз ввязаться в схватку его побудили дела и состояние ленинградской оппозиции. Так или иначе, годы выжидания в молчании и уединении закончились, и Троцкий знал, что они ему ничего не принесли: все «гнилые компромиссы» со Сталиным, о которых его предупреждал Ленин, заключались зря. Троцкий был готов на компромисс с Зиновьевым и Каменевым, чтобы выступить с ними единым фронтом против Сталина, но готов был бороться и без них. Он сам нажил себе непримиримого врага и знал, что отступать некуда. Все эти годы он жил, копя силы для новых сражений. Наконец день настал и жребий был брошен.

Борьба единой оппозиции со сталинистами и бухаринцами продолжалась около полутора лет. В течение этого времени Троцкий участвовал в таких напряженных политических баталиях, что по сравнению с ними его прежние столкновения с триумвирами казались просто стычками. Не зная усталости, не имея ни минуты передышки, напрягая нервы, прибегая к аргументам несравненной силы и убедительности по исключительно широкому кругу идей и политических вопросов и получив наконец поддержку большей части, если не большинства «старой гвардии», которая прежде отвергала его, Троцкий приложил колоссальные усилия к тому, чтобы разбудить партию большевиков и повлиять на дальнейший ход революции. В глазах будущих поколений Троцкий предстанет в 1926—1927 годах не менее, а может быть, и более великим бойцом, чем в 1917 году. Мощь его разума нисколько не уменьшилась. Пламя революционной страсти горело в нем так же ярко и неистово, как и всегда. При этом Троцкий продемонстрировал куда более значительную силу характера, чем та, что была ему нужна и проявлялась в нем в 1917 году. На этот раз он сражался со своими противниками в стане революции, а не с классовыми врагами, и для такого сражения требовалось не только большее мужество, но и мужество иного рода. Несколько лет спустя даже его противники, частным образом рассказывая о событиях этой борьбы и описывая его могучие выпады и то, как он стоял под ударами, нарисовали образ павшего титана — радуясь его падению, они все-таки благоговейно вспоминали о величии сокрушенного врага.

Разумеется, и другие вожди привнесли в это состязание нешуточные страсти, ресурсы своих незаурядных марксистских умов, тактическое хитроумие и ту энергию и решительность, которая даже в самых слабых из них была заметно выше среднего уровня. Вопросы, по поводу которых шла борьба, входили в число самых величайших и сложнейших, какие когда-либо служили предметом для столкновения: на карту была поставлена участь 160 миллионов человек и судьба коммунизма в Европе и Азии.

При этом великая схватка проходила в ужасающем вакууме. С каждой из сторон в ней участвовали лишь крохотные группировки. Страна молчала. Никто не знал и не мог знать, о чем она думает; трудно было даже определить, кому она сочувствует. Решались вопросы ее жизни и смерти, но сама она не участвовала в игре. Внешне все выглядело так, словно нация ни своими мыслями, ни чувствами не могла повлиять на исход борьбы — народные массы были лишены всех возможностей для политического выражения. Однако противники ни на момент не отрывали глаз от рабочих и крестьян, ибо хоть те были и безмолвны, но в конечном счете именно их настроения были решающим фактором. Чтобы победить, правящим фракциям требовалась только пассивность масс, в то время как оппозиция для своего успеха нуждалась в их политическом пробуждении и активности. Соответственно, у одной стороны задача была легче: гораздо проще запутать массы и посеять среди них апатию, чем заставить их определиться со стоящими на повестке дня вопросами и возбудить их дух. Более того, оппозицию, пытающуюся обратиться к народу, с самого начала сковывали наложенные ею самой ограничения. Считая себя частью правящей партии и по-прежнему признавая полную ответственность партии за судьбу революции, оппозиция не могли чистосердечно призвать к борьбе со своими противниками рабочий класс, большая часть которого не числилась в партии. Однако ожесточенность борьбы нарастала, и оппозиция в конце концов была