Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

заигрывание перед кулаком, ни на те, которые извлекла бы из жестких социальных и фискальных мер. Все доводы оппозиции оставались в силе. Однако Сталин сумел отвлечь внимание от этого обстоятельства: он обвинил Троцкого и Зиновьева в том, что они пытаются втянуть партию в конфликт с миллионами середняков — тружеников, а не эксплуататоров, чья привязанность к частной собственности безвредна и чья добрая воля необходима для союза между пролетариатом и крестьянством.

Оппозиция в действительности не собиралась ссориться со средним крестьянством90. Она не требовала от партии выжимать из них все соки налогами — кроме того, масса середняков, с трудом кормившаяся со своих наделов, в любом случае не могла помочь стране решить продовольственную проблему. Однако обвинение в том, что оппозиция «жаждет крови середняка», сильно подпортило ей репутацию. Снова, как в 1923-м и 1924 годах, толпы пропагандистов рисовали Троцкого как архиврага крестьянства, прибавляя, что Зиновьев и Каменев тоже заразились враждебностью Троцкого к мужику. В партячейках люди перестали что-либо понимать в обвинениях и контробвинениях. Они с подозрением выслушивали призывы Бухарина поддержать крепкого хозяина, а теперь прониклись таким же недоверием к Троцкому и Зиновьеву. Рабочим, многие из которых имели деревенские корни, меньше всего был нужен конфликт с крестьянством. В первую очередь их интересовала собственная безопасность — и, поскольку Сталин как будто бы обещал им именно это, они не торопились ломать себе шеи ради оппозиции.

Сила Сталина заключалась в его игре на всеобщем стремлении к миру, безопасности и стабильности. Троцкий же, казалось, снова шел наперекор этому стремлению и даже издевался над ним. Внутрипартийная борьба шла на фоне усталости масс и их страха перед рискованными экспериментами. Сталин играл на этой усталости и страхе еще более умело, когда старался оправдать свою внешнюю политику. Он снова изображал Троцкого как Дон-Кихота коммунизма, который может вовлечь партию в самые опасные авантюры.

«Троцкий, — говорил он, защищая Англо-русский комитет, — берет исходным пунктом своей политики эффектных жестов не конкретных людей, не конкретных и живых рабочих... а каких-то идеальных, бесплотных людей, революционных с ног до головы... Первое применение этой политики мы имели во время Брестского мира, когда Троцкий не подписал германско-русского мирного соглашения и сделал эффектный жест против него, полагая, что можно поднять жестом пролетариев всех стран против империализма... Как дорого нам обошелся этот жест, вы, товарищи, знаете хорошо. Кому на руку играл этот эффектный жест? ...Всем тем, которые старались удушить тогда еще не окрепшую Советскую власть... Нет, товарищи, мы не пойдем на эту политику... так же, как не пошли во время Брестского мира... Не хотим, чтобы наша партия превратилась в игрушку в руках наших врагов».

Сопоставление Брестского мира с Англо-русским комитетом было совершенно неуместно: даже прямой разрыв между советскими и британскими профсоюзными вождями — а вследствие возражений Зиновьева оппозиция не настаивала на этом — ни в коем случае не представлял бы для Советского Союза угрозы, хотя бы отдаленно сопоставимой с той, какая стояла перед ним в дни брест-литовского кризиса. Это обвинение звучало еще более гротескно в устах Бухарина: в 1918 году он возглавлял «партию войны», которая потерпела поражение лишь тогда, когда за мир высказался Троцкий, от чьего решения зависел исход голосования. Но кто знал и помнил подробности той грандиозной драмы ? Память у партии большевиков была короткой, и тем легче было возбудить в ней страх перед «героическими жестами» Троцкого.

В этом же самом настроении рядовой большевик прислушивался к дискуссиям о социализме в одной стране. Ему было чрезвычайно трудно разобраться в сущности вопроса. Диспут, пока он не увяз в искажениях фактов и софизмах, шел между двумя школами экономистов — одна предполагала «строительство социализма» в рамках национальной самодостаточной системы, а другая рассматривала его в контексте широчайшего международного разделения труда. За аргументацией на этом уровне могли следить только самые образованные члены партии. Рядовые партийцы не понимали, почему Зиновьев и Каменев настаивают, что внутренних ресурсов России, достаточно изобильных, чтобы обеспечить серьезный прогресс, все же недостаточно для построения полноценного социализма. Еще более темными были для них рассуждения Троцкого, опиравшиеся на более глубокие слои марксистской мысли. Он указывал, что, хотя социалистическая революция может какое-то время быть ограничена пределами одного государства, социализм невозможно построить в рамках отдельного национального государства, даже такого обширного, как Советский Союз или США. Марксизм всегда рассматривал социализм в рамках международного сообщества, поскольку утверждал, что общество в историческом плане стремится ко все более крупномасштабной интеграции. При переходе от феодального к буржуазному строю Европа преодолела свою средневековую разобщенность. Буржуазия создала национальный рынок; на его основе сформировалось современное национальное государство. Однако производительные силы и экономическая энергия развитых стран не могут замкнуться в национальных границах; они перерастают их даже при капитализме с его международным разделением труда, этим выдающимся достижением прогресса, осуществленным на буржуазном Западе91. Маркс, который в данном случае был преданным учеником Смита и Рикардо, писал в «Манифесте Коммунистической партии»:

«Крупная промышленность создала всемирный рынок... [который] вызвал колоссальное развитие торговли, мореплавания и средств сухопутного сообщения... Потребность в постоянно увеличивающемся сбыте продуктов гонит буржуазию по всему земному шару... Буржуазия... сделала производство и потребление всех стран космополитическим. К великому огорчению реакционеров, она вырвала из-под ног промышленности национальную почву... На смену старой местной и национальной замкнутости и существованию за счет продуктов собственного производства приходит всесторонняя связь и всесторонняя зависимость наций друг от друга». (Курсив автора.)

Тогда каким же образом, спрашивал Троцкий, социализм может ограничиваться пределами одной нации, с ее изоляцией и самодостаточностью? Предсказываемый социализм, который превзойдет уровень, достигнутый капитализмом, не может быть построен в стране с замкнутой и отсталой экономикой. Социализм еще сильнее, чем капитализм, основывается на «всесторонней зависимости наций». Он должен достичь в международном разделении труда несравненно большего прогресса, чем тот, о котором буржуазия способна лишь мечтать; в то время как последняя развивает его спорадически и без всякого плана, социализм будет создавать международное разделение труда систематически и рационально. Поэтому концепция о построении социализма в одной стране не просто нереальна — она еще и реакционна, так как игнорирует логику исторического развития и структуру современного мира. Троцкий еще более настойчиво, чем прежде, проводит мысль о «Соединенных Штатах Европы» как о предпосылке для мирового социалистического сообщества.

Какими бы ни были достоинства и недостатки этих рассуждений, они лежали за пределами понимания рядовых большевиков, которых оппозиция надеялась привлечь на свою сторону. Два года спустя, уже в ссылке, Радек, рассуждая о причинах поражения оппозиционеров, писал Троцкому, что они подходили к стоявшей перед ними задаче