Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

давление партаппарата, обрушившегося на него всей своей мощью и загнавшего его в пустыню. Троцкий лучше понимал процессы, деформировавшие партию, то «бюрократическое вырождение», которое бессильно наблюдал с 1922 года. А за спиной партаппарата он более ясно, чем Каменев и Зиновьев, видел ужасающее варварство старой Руси-матушки, никак не желавшее сдаваться. Кроме того, ему была подозрительна ненадежность и безответственность новых союзников. Троцкий не мог забыть всего того, что было между ними. Тем не менее он был полон всепрощения и постарался успокоить нервы «союзников» перед долгой и тяжелой борьбой.

Сам он тоже питал известные надежды и тоже верил, что их примирение расшевелит партию. Зиновьев и Каменев вызвались публично признаться, что Троцкий был совершенно прав, когда предупреждал партию об опасности ее бюрократизации. Он же в ответ был готов сказать, что ошибался, нападая на них как на вождей бюрократии, когда следовало сосредоточить весь огонь на Сталине. Троцкий тоже надеялся, что две оппозиции, заключив союз, не только объединят существующих сторонников, но и привлекут новых. В конце концов, «старая гвардия» смотрела на Зиновьева и Каменева снизу вверх. Было известно, что их поддерживает вдова Ленина. В той команде, которая возглавляла ленинградскую оппозицию, пусть и не настолько выдающейся, как круг последователей Троцкого, все же были такие видные люди, как Лашевич — по-прежнему зам-наркома обороны, Смилга — один из наиболее способных политкомиссаров Гражданской войны и выдающийся экономист, Сокольников, Бакаев, Евдокимов и другие. С такими людьми, как Преображенский, Радек, Раковский, Антонов-Овсеенко, Смирнов, Муралов, Крестинский, Серебряков и Иоффе, не говоря о многих других, единая оппозиция получала куда больше талантов и влияния, чем имелось в распоряжении у сталинской и бухаринской фракций. Наконец, несмотря ни на что, политическое возрождение рабочего класса пусть и с задержкой, но все равно должно было начаться, и тогда ветер задул бы в паруса оппозиции.

У партнеров не было времени для разработки точных планов или хотя бы для того, чтобы четко определить условия своего соглашения. Через день или два после их первой приватной встречи Троцкий уезжал за границу — лечиться. Хроническая лихорадка, от которой он страдал последние годы, никак не отступала, температура у него порой поднималась до 38 °C, лишая сил в самые критические моменты борьбы и вынуждая по многу месяцев жить на Кавказе, там Троцкий провел зимы 1924-го и 1925 годов и ранние весенние месяцы. Русские врачи не могли поставить диагноз и уговаривали Троцкого проконсультироваться с немецкими специалистами. Политбюро не возражало против его поездки за границу, но требовало, чтобы Троцкий сам взял на себя ответственность. Примерно в середине апреля в компании жены и нескольких телохранителей Троцкий прибыл в Берлин инкогнито, сбрив бороду, по документам числясь украинским работником просвещения Кузьменко. Большую часть времени он провел в частной клинике, где лечился и даже перенес небольшую операцию, но в промежутках свободно гулял по Берлину, разглядывая этот деградировавший город, так непохожий на известную ему по старым дням имперскую столицу. Троцкий присутствовал на первомайском параде, посетил «праздник вина» за городом и т. д. Он с большим удовольствием пользовался возможностью впервые после 1917 года «двигаться в массе, не обращая на себя ничьего внимания, чувствуя себя частицей безымянного целого, слушая и наблюдая»81. Но его инкогнито все равно каким-то образом впоследствии раскрылось, и немецкая полиция предупредила директора клиники, что белые эмигранты собираются сделать покушение на жизнь его пациента. Под сильной охраной Троцкого перевезли в советское посольство, и вскоре после этого он вернулся на родину, нисколько не поправившись. Насколько обоснованными были предупреждения о готовящемся покушении, никто так и не узнал82.

Во время пребывания в Берлине, которое продолжалось около полутора месяцев, Троцкий был взбудоражен двумя совсем неравнозначными политическими событиями. В Польше маршал Пилсудский, которого поддерживала коммунистическая партия, только что произвел переворот и стал диктатором. В Великобритании длительная забастовка шахтеров сменилась колоссальной всеобщей стачкой. Абсурдное поведение польских коммунистов объяснялось отчасти запутанным положением в их стране, но отчасти и замешательством в Коминтерне, которое было вызвано антитроцкистскими кампаниями: Польская компартия в малом масштабе повторяла политику, которую в то время вели китайские коммунисты, поддерживавшие генерала Чан Кайши и гоминьдан. Всеобщая забастовка в Британии подтверждала прогнозы, сделанные Троцким в «Куда идет Англия?»83, а помимо этого означала новое испытание для Коминтерна. Британские вожди Англо-русского комитета изо всех сил старались свернуть забастовку, пока она не переросла в революционный взрыв, а чтобы не лишиться своей респектабельности, отказывались принимать помощь, которую советские профсоюзы предлагали забастовщикам. В результате Англо-русский комитет оказался в нелепом положении. Однако вожди британских тред-юнионов все же извлекли некоторую выгоду из его существования: на критическом этапе всеобщей забастовки коммунисты, уважая репутацию Совета, крайне сдержанно критиковали их поведение. Троцкий еще до возвращения в Москву выступил в «Правде» с нападками на политику Англо-русского комитета, на который возлагали большие надежды Сталин и Бухарин84.

Лишь после возвращения Троцкого он и два экс-триумвира всерьез приступили к объединению своих фракций. Сделать это было непросто. Во-первых, троцкистская фракция была распылена и ее требовалось собрать заново. При этом выяснилось, что она значительно ослабела по сравнению с 1923 годом. Во-вторых, сторонники обеих фракций совсем не горели стремлением объединяться. Былая враждебность еще давала о себе знать, и они по-прежнему не доверяли друг другу. Среди последователей Троцкого одни выступали за коалицию, но другие — Антонов-Овсеенко и Радек — скорее объединились бы со Сталиным, чем с Зиновьевым. Третьи призывали «чуму на оба дома». «Сталин обманет, — говорил Мрачковский, — а Зиновьев убежит». Рядовые троцкисты в Ленинграде сперва даже отказывались раскрываться зиновьевцам: после гонений, которым те подвергали их, они привыкли скрывать от последних свои слова и поступки почти так же, как скрывали их от царской охранки. «Что случится, — спрашивали они, — если зиновьевцы передумают и примирятся со Сталиным? В результате окажется, что мы сами предали себя в руки гонителей». Троцкий был вынужден послать в Ленинград Преображенского, чтобы развеять эти опасения и убедить своих упорствующих сторонников войти в коалицию. Зиновьевцы пребывали в таком же замешательстве. Едва вести о предполагаемой коалиции дошли до Ленинграда, они бросились в Москву упрекать своих вождей за «капитуляцию перед троцкизмом». Зиновьеву и Лашевичу пришлось объяснять, что понятие «троцкизм» выдумали они сами и больше не намереваются им пользоваться. Это признание не могло не потрясти бедных ленинградцев, которые воспринимали обвинения Зиновьева в адрес Троцкого всерьез и сами их повторяли. Но даже когда взаимную неприязнь удалось преодолеть или приглушить и обе фракции приступили к объединению,