Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

зиновьевцами, настраивали рядовых партийцев против тех и других и туманно намекали, что не случайно вожди обеих группировок — евреи, тем самым намекая, что идет борьба между коренным, истинным русским социализмом и чужаками, пытающимися его извратить.

В другом письме Бухарину, от 4 марта, Троцкий описывает те поношения и оскорбления, которым он снова подвергается. Совершенно вопреки своим привычкам Троцкий останавливается на антисемитских нотках в речах агитаторов. «Думаю, — пишет он, пытаясь расшевелить Бухарина, — что наших обязательств как членов Политбюро по-прежнему достаточно, чтобы спокойно и добросовестно выяснить все факты: правда ли, возможно ли, что в нашей партии, В МОСКВЕ, в ПРОЛЕТАРСКИХ ЯЧЕЙКАХ может с таким бесстыдством вестись антисемитская агитация?!» Две недели спустя на собрании Политбюро он снова задал тот же удивленный и негодующий вопрос. Члены Политбюро пожали плечами, сделав вид, что ничего не знают, и отмахнулись от проблемы. Бухарин покраснел от смущения и стыда, но не мог пойти против своих сотрудников и союзников. Так или иначе, на этом этапе его «личные контакты» с Троцким закончились.

Агитаторы не случайно задевали антисемитскую струнку: их инструктировал Угланов, получивший такое указание от Сталина, которого никак нельзя назвать разборчивым в выборе средств. Однако к некоторым средствам еще год-другой назад и он не мог бы прибегнуть. Одним из них было потакание антисемитским предрассудкам — любимое занятие самых оголтелых реакционеров времен царизма; даже в 1923 —1924 годах партия и ее «старая гвардия» были все еще слишком сильно заражены духом интернационализма, чтобы одобрять этот предрассудок и тем более эксплуатировать его. Но ситуация менялась. «Новые правые» исподволь взывали к националистическим чувствам, и, когда те разгорелись, политический климат изменился в такой степени, что даже коммунисты перестали хмуриться, когда в их рядах звучали антисемитские намеки и аллюзии. Недоверие к «чужим» в конечном счете представляло собой лишь отражение того российского эгоцентризма, который нашел идеологическое воплощение в теории о «социализме в одной стране».

Евреев в оппозиции действительно было много, хотя там была обильно представлена также нееврейская интеллигенция и рабочие. Троцкий, Зиновьев, Каменев, Сокольников, Радек — все они были евреями77. (С другой стороны, среди сталинистов евреев было очень мало, а среди бухаринцев — еще меньше.) Это были люди совершенно «ассимилировавшиеся» и обрусевшие, враждебные как иудаизму, так и любой другой религии, а также сионизму, но тем не менее их отмечало «еврейство», представлявшее собой квинтэссенцию городского образа жизни со всей его современностью, прогрессивностью, суетой и однобокостью. Само собой, обвинения в том, что они политически враждебны мужику, были лживыми и — по крайней мере, из уст Сталина (возможно, Бухарин чист в этом отношении) — неискренними. Тем не менее большевики еврейского происхождения менее всего были склонны идеализировать сельскую Россию с ее первобытной жизнью и варварством и тащить «помаленечку» туземную крестьянскую колымагу. Они были в каком-то смысле «космополитами без корней», на которых Сталин открыто обрушил свой гнев в преклонные годы. Идеал «социализма в одной стране» был не для них. Как правило, прогрессивный или революционный еврей, выросший на перепутье различных религий и национальных культур, будь то Спиноза или Маркс, Гейне или Фрейд, Роза Люксембург или Троцкий, были особенно склонны мысленно отбрасывать всякие религиозные и национальные ограничения и отождествлять себя с человечеством вообще. Поэтому они оказывались особенно уязвимы перед лицом религиозного фанатизма или националистического разгула. И Спиноза, и Маркс, и Гейне, и Фрейд, и Роза Люксембург, и Троцкий — все они стали жертвами отлучения, ссылки, нравственного или физического убийства; сочинения каждого из них горели на кострах.

В первые недели 1926 года сопротивление ленинградской оппозиции было сломлено78. Ленинградцы не могли не подчиниться приказам Сталина. Игнорировать их означало бросить вызов авторитету ЦК, который поддерживал Сталина, и законности съезда, избравшего Центральный комитет. На это Зиновьев и Каменев, которые, как и Троцкий, остались в составе ЦК, не были готовы пойти. Они открыто заявили, что Сталин занимался подтасовками на выборах делегатов и Центральный комитет представляет не партию, а партаппарат. Но одно дело — заявлять такое, и совсем другое — утверждать, что решения съезда и ЦК незаконны и отказываться им подчиняться. Для Зиновьева и Каменева подвергать сомнению законность последнего съезда было особенно опасно: разве они вместе со Сталиным не занимались подтасовками, чтобы отправить своих ставленников на XIII съезд точно так же, как Сталин поступил перед XIV съездом? Бросая вызов авторитету ЦК, ленинградцы фактически объявляли бы себя отдельной партией, конкурирующей с официальной Всесоюзной Коммунистической партией. Такое для них было немыслимо. Все они относились к однопартийной системе как к sine qua non79. Никто не проявлял большего рвения в утверждении этого принципа, и никто не делал из него более далеко идущих и абсурдных заключений, чем Зиновьев. Неповиновение Ленинграда Москве означало бы почти что объявление гражданской войны.

И когда в Ленинград прибыл Киров в качестве наделенного неограниченными полномочиями посланца Сталина, чтобы взять на себя руководство Северной коммуной, Зиновьеву осталось только подчиниться. Практически за одну ночь все местные отделения партии, ее редакции, разнообразные организации и все ресурсы, на которые прежде опиралась оппозиция, перешли в руки сталинских и кировских ставленников. Ленинградские вооруженные силы контролировали два зиновьевца: Лашевич, политкомиссар гарнизона и военного округа, и Бакаев, возглавлявший ГПУ. Оба оставили свои должности, хотя Лашевич, будучи замнаркома обороны, оставался членом центрального правительства. За этим последовал моральный разгром. Пока вожди пользовались всей полнотой власти, казалось, что за ними идет весь Ленинград. Однако теперь выяснилось, что великому пролетарскому городу безразлична их судьба. Первыми их покинули рабочие Выборгской стороны — этого давнего бастиона большевизма. Зиновьев помыкал ими и запугивал долгие годы, поэтому их не тронули его недавние выступления в защиту рабочих и его призыв к равенству, которые им еще довелось ностальгически припомнить несколько лет спустя, когда было уже поздно. Простые люди относились к событиям как к ссоре в верхах, не имевшей к ним никакого отношения. Даже те, кто смотрели на вещи менее цинично и мысленно поддерживали оппозицию, чаще всего хранили свои настроения при себе: безработица бушевала вовсю, а наказанием за «нелояльность» могла стать потеря работы и голодная смерть. В результате активными сторонниками ленинградской оппозиции остались лишь несколько сотен ветеранов революции — крохотная и сплоченная группировка людей, преданных своим идеалам и вождям и постепенно ощущавших, как перед ними закрываются все двери.

Та легкость и скорость, с какой Сталин разбил ленинградцев, продемонстрировала беспочвенность надежд, которые питал Троцкий в дни XIV съезда. Не было никаких следов дальнейших перегруппировок, никаких признаков сплочения рабочих-коммунистов против бюрократов,