Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

было уже больше пяти лет. Сталин нацелил свой удар на самое слабое, зиновьевское крыло оппозиции, потребовав у Зиновьева ответа в том, что тот злоупотреблял своим положением председателя Коминтерна и из его штаба поощрял деятельность оппозиции; кроме того, Сталин нападал на Лашевича и группу второстепенных оппозиционеров за проведение нелегальных собраний в подмосковных лесах и, наконец, поднял вопрос о некоем Оссовском, который заявлял, что оппозиция должна превратиться в независимое политическое движение и начать открытые военные действия против Сталина и Бухарина извне, вместо того чтобы выступать как лояльная оппозиция изнутри. Троцкий от своего имени и от имени оппозиции открестился от этих взглядов и указал, что если некоторые оппозиционеры разочаровались в партии и не надеются на возможность реформировать ее изнутри, то вина за это лежит на вождях, которые сделали все, чтобы пресечь любые попытки реформ. ЦК решил исключить Оссовского из партии, изгнать Лашевича из ЦК и из Наркомата обороны и лишить Зиновьева его места в Политбюро.

Таким образом, в первом формальном столкновении единая оппозиция встретилась с ожесточенным сопротивлением. Исключение из партии одного из ее сторонников, пусть даже малоизвестного «экстремиста», было серьезным предупреждением. Разжалование Лашевича отрезало оппозицию от Военного наркомата. Но самым тяжелым ударом стало, конечно, изгнание Зиновьева из Политбюро. Поскольку Каменев еще с XIV съезда был только кандидатом, оба экс-триумвира лишились в Политбюро права голоса; из всех вождей оппозиции только Троцкий сохранил там свое место. Зиновьев председательствовал в Коминтерне именно благодаря своему положению в Политбюро; отныне же его председательство становилось немыслимым. То, что Сталин решился разжаловать человека, которого еще совсем недавно многие считали старшим из триумвиров, свидетельствовало о его чрезвычайной силе и самоуверенности. Он выполнил свое решение со скоростью молнии, пунктуально соблюдая все процедурные тонкости. Предложение исключить Зиновьева из Политбюро, как и полагается, было поставлено перед ЦК, который один имел право назначать и смещать членов Политбюро; подавляющее большинство проголосовало за.

Уже на этом этапе в теории ничто не мешало Сталину выгнать из Политбюро и Троцкого. Однако Сталин был не вполне уверен, что последующие репрессии будут одобрены тем же самым подавляющим большинством, и понимал, что демонстрация умеренности только упрочит его положение. Разделываясь с оппозиционерами поодиночке, он тем самым подготавливал партийное мнение к финальной схватке, а пока же мог особенно не бояться принципиальных заявлений и политических деклараций оппозиции и ее демонстраций протеста, проводившихся в ЦК или Политбюро. Из того, что говорили вожди оппозиции, почти ничего не доходило до низовых ячеек и еще меньше проникало в печать. Пока сохранялось такое положение и правящая коалиция оставалась солидарной, словесные баталии в Политбюро и ЦК не приносили оппозиции никакой пользы.

Именно из-за этого оппозиции ничего не оставалось, как обратиться к рядовым партийцам через голову Политбюро и ЦК. Летом 1926 года Троцкий и Зиновьев наказывали своим сторонникам знакомить всех членов партии со взглядами оппозиции, распространять политические заявления, брошюры и тезисы и выступать в ячейках. Сами вожди оппозиции отправились на заводы и в мастерские, чтобы выступить перед рабочими. Троцкий неожиданно появился на крупных митингах на Московском автозаводе и в железнодорожных мастерских. Но оппозиционерам так же не удавалось повлиять на настроения партийцев снизу, как и диктовать свою политику сверху. Партийный аппарат опережал их. Его агенты встречали их оскорбительным улюлюканьем, заглушали аргументы адским шумом, запугивали слушателей, разгоняли собрания и лишали ораторов физической возможности быть услышанными. Впервые почти за тридцать лет, впервые с начала своей карьеры революционного оратора Троцкий обнаружил себя беспомощным перед лицом толпы. Ни самые убедительные аргументы, ни талант убеждения, ни мощный и звучный голос не могли преодолеть презрительных выкриков, навязчивого шиканья и свиста. Еще более жестоким оскорблениям подвергались другие ораторы. Стало ясно, что первое согласованное обращение оппозиции к мнению партии провалилось.

Сталин вскоре после этого хвастался, что оппозиция потерпела заслуженное поражение от рук честных рядовых большевиков. Оппозиция отвечала, что он настраивал против нее самые презренные элементы — люмпен-пролетариев и хулиганов, которые просто не дали ознакомиться рядовым партийцам с взглядами оппозиции. Сталин, конечно, не знал щепетильности, и рев, с которым его агенты встречали Троцкого, Зиновьева и их соратников, вряд ли можно было принять за «глас народа». Однако одним этим унизительные испытания оппозиции не объясняются. Банды громил могут разогнать крупные собрания лишь в том случае, если большинство поддерживает их или, по крайней мере, настроено нейтрально. Заинтересованная и дисциплинированная аудитория обычно умеет справляться с шумными личностями, мешающими ей слушать и собираться с мыслями. За хулиганами с их свистом стоят молчаливые толпы, слишком запуганные или безразличные, чтобы приложить усилия по поддержанию порядка. Именно апатия рядовых партийцев в конечном счете привела к поражению оппозиции.

Однако требования в пользу рабочих, выдвигавшиеся оппозицией, такие, как предложение повысить ставки зарплаты, были призваны разрушить эту апатию. Почему же они остались без ответа? По вопросу о зарплате правящие фракции сделали вид, что пошли на уступки. В июле они категорически отказывались рассматривать это требование, заявив, что повышение зарплат пагубно скажется на национальной экономике. Но в сентябре, понимая, что их противники готовы обратиться к массам, Сталин и Бухарин опередили их и пообещали увеличить жалованье для самых низкооплачиваемых и недовольных групп рабочих под тем предлогом, что экономическая ситуация якобы радикально улучшилась, хотя такого улучшения за два месяца не могло произойти в принципе. Таким образом, оппозиция добилась частичного успеха, но при этом лишилась самого убедительного аргумента. Сталин еще больше спутал ей карты, когда начал применять идеи Троцкого в промышленной политике. Он еще ни в коем случае не был готов к всеохватной индустриализации, но в своих резолюциях и заявлениях использовал многие формулировки и даже целые цитаты из речей Троцкого.

Политика партии на селе также перестала быть внятной. Сталин утверждал, что у оппозиции и правящих фракций нет расхождений по отношению к кулаку, а только по отношению к среднему крестьянству. Объявленное на XIV съезде «наступление на кулака» возымело эффект. Оно пробудило в партийных кадрах скрытую подозрительность по отношению к неопопулистской школе. Бухарин больше не мог себе позволить публично заявлять о необходимости задабривать крепких хозяев. Настроения в массе большевиков переменились: кулака снова стали считать врагом социализма. Хотя правительство по-прежнему опасалось задевать его и не желало увеличивать его налоговое бремя, не собиралось оно и идти на новые уступки. Вопрос о неонэпе больше не стоял на повестке дня. Но это не улучшило положения. Официальная политика, оказавшись в тисках противоположных мнений, застыла в неподвижности, лишившись каких-либо положительных сторон: она не могла рассчитывать ни на преимущества, которые могло бы принести