Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

раздался возглас: «Лев Давидович, у вас есть новые сторонники!» Лашевич, прежде один из самых яростных противников Троцкого, признал, что тот в 1923 году не совсем ошибался. Сталинисты и бухаринцы рассыпали похвалы: Микоян привел Троцкого в пример новой оппозиции как человека, даже после поражения скрупулезно соблюдавшего партийную дисциплину. Ярославский упрекнул ленинградцев за их неистовый и до сих пор неумеренный антитроцкизм. Томский противопоставил «кристально чистую прозрачность взглядов Троцкого» и последовательность его поступков бестолковости Зиновьева и Каменева и их уклонам. Калинин говорил о том, с каким негодованием и отвращением он всегда относился к их попыткам свергнуть Троцкого. Когда Зиновьев заявил о своем праве не соглашаться с официальной политикой и пожаловался, что еще ни с одной оппозицией не обходились так бесцеремонно, сталинисты и бухаринцы обрушили на него поток презрительных напоминаний о том, как он поступал с Троцким. Тогда, войдя в совершенный экстаз, Зиновьев призвал съезд забыть прошлое и реформировать партийное руководство так, чтобы все течения большевистской мысли могли объединиться в сотрудничестве. Взгляды всего съезда обратились на Троцкого: неужели этому великому оратору нечего сказать? Но тот не разжал рта. Он продолжал молчать, даже когда Андреев предложил наделить ЦК новыми прерогативами, чтобы тот мог более решительно разбираться с несогласными — то есть разрешить ему сломить хребет новой оппозиции. Предложение с треском провалилось, но перед закрытием съезд с возмущением и гневом встретил сообщение, что в Ленинграде идут бурные демонстрации против его решений: ленинградцы вышли на бой в своей крепости. Однако Троцкий до самого конца не промолвил ни слова76.

Личные бумаги Троцкого позволяют нам узнать, что творилось у него в голове. В записи, помеченной 22 декабря — четвертым днем съезда, — Троцкий отмечает, что во мнении о том, что ленинградцы продолжают работу троцкистской оппозиции, содержится «зерно истины», — но не больше. Поднявшиеся в 1923 году крики и вопли о враждебности троцкизма к крестьянству вымостили дорогу для вошедшего в моду неопопулизма, против которого ополчились ленинградцы, и их шаг выглядел совершенно естественно, хотя именно они возглавляли травлю Троцкого. Глубокая враждебность съезда к фракции Зиновьева по сути отражала враждебность деревни к городу. Можно сделать вывод, что это обстоятельство должно было заставить Троцкого немедленно заключить союз с ленинградцами. Но он не успел еще лично проанализировать все проблемы и разногласия, а кроме того, питал известные надежды, вынуждавшие его ждать.

Троцкий удивлялся, почему сверхумеренный Сокольников, который в первую очередь должен был встать на сторону Бухарина, примкнул к ленинградцам. Его поражал раскол между Москвой и Ленинградом. Как он подметил, за искусственно созданным антагонизмом между этими городами скрывался более глубокий конфликт. Троцкий надеялся, что парторганизации обеих столиц сблизятся и совместно выступят на стороне пролетарско-социалистических элементов против прокрестьянски настроенных правых. Он рассчитывал, что все «истинные большевики» поднимутся на борьбу с бюрократией, иначе Московской парторганизации не освободиться от сталинской хватки. Ситуация все еще находилась в развитии. Троцкий ожидал нечто вроде политического оползня, началом которого стал раскол между триумвирами; этот оползень потряс бы партию и вызвал к жизни окончательную, более широкую и куда более серьезную перегруппировку сил. После этого линии раскола стали бы менее случайными и соответствовали бы фундаментальным противоречиям между городом и деревней, рабочими и крестьянами, социализмом и частной собственностью. Пока же он совершенно не стремился оказаться в одной лодке с «горластыми, вульгарными и справедливо дискредитированными» вождями ленинградской оппозиции. В его дневниковых заметках, написанных при наблюдении за разгромом Зиновьева и Каменева, содержатся злорадные нотки, словно бы он говорит: «Ты этого хотел, Жорж Данден!»

Однако сам Троцкий не мог сколько-нибудь долго предаваться злорадству; это было не в его характере. Ему волей-неволей пришлось спешить на выручку побежденным. Едва съезд закрылся, ЦК провел заседание, чтобы обсудить меры по обузданию Ленинграда. Сталин предложил первым делом разогнать редакцию «Ленинградской правды» и превратить эту газету в рупор официальной политики. Далее следовало снять Зиновьева, а на его место во главе Северной коммуны поставить Кирова. Ленинградцев ожидала суровая кара. В этот момент Троцкий нарушил свое молчание — он был против репрессий. Троцкий не собирался вступать с союз с Зиновьевым и Каменевым, но попытка защитить их одновременно была выпадом против Сталина, который ходил вокруг Троцкого кругами, робко пытаясь умилостивить его.

На заседании ЦК разыгралась курьезная сцена. Бухарин выступал за план, предложенный Сталиным. Каменев возражал. Как странно, сказал он, что Бухарин, никогда не поддерживавший суровых мер против троцкистов, теперь призывает к расправе. «Да, но теперь он обожает плетку», — вмешался Троцкий. Бухарин, словно пойманный врасплох, воскликнул: «Вы думаете, я приобрел любовь к плетке, но эта любовь приводит меня в содрогание!» В этом возмущенном выкрике неожиданно раскрылись те предчувствия, с которыми Бухарин вступал в союз со Сталиным. Этот случай отмечает начало «личных контактов», которые Троцкий восстановил с Бухариным после «долгого промежутка» — искренне дружеских, но политически бесплодных и недолговечных, следы которых можно найти в их переписке. Все еще «охваченный содроганиями», Бухарин постарался убедить Троцкого не спешить на выручку Зиновьеву, пытаясь внушить ему, что в данном случае речь не идет о свободе партии и Зиновьев, сам не терпевший никакой оппозиции, не может быть защитником внутрипартийной демократии. Троцкий не спорил с этим, но указывал, что Сталин явно не лучше и корень зла лежит в монолитной дисциплине и единогласности, которую насаждают Сталин и Зиновьев, — именно благодаря этому накануне съезда две крупнейшие парторганизации, Московская и Ленинградская, «абсолютно единогласно» приняли собственные резолюции. Троцкий не питал симпатий к ленинградцам, но не мог не выступить против ложной дисциплины и призывал Бухарина сообща бороться за восстановление «здорового внутрипартийного режима». Однако Бухарин опасался, что, потребовав больше свободы, они потеряют и ту, которая осталась, и сделал вывод, что те, кто требует внутрипартийной демократии, на самом деле являются ее злейшими врагами, а единственный способ спасти остатки свободы — не пользоваться ею.

Пока продолжались эти жалкие «конфиденциальные» переговоры, Сталин потерял надежду настроить Троцкого против Зиновьева и Каменева. Возможно, он раньше самого Троцкого понял, что две оппозиции неизбежно объединятся, и поэтому подал сигнал к новой травле Троцкого. Сталин беспокоился, как бы Троцкий не обратился к партсобраниям в рабочих районах. Угланов, сменивший Каменева в качестве вождя Московской парторганизации, позаботился, чтобы этого не случилось. Под всяческими предлогами Троцкого не пускали в партячейки. Поскольку именно тогда он выступал на собраниях ученых и других представителей интеллигенции, членам пролетарских ячеек говорили, что он предпочитает обращаться к буржуазии, а не к рабочим. Официальные агитаторы перестали делать различие между троцкистами и