Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

«аппарат», Троцкий практически указывал обвиняющим перстом на Зиновьева и Каменева. Неудивительно, что он с недоверием отнесся к их появлению в роли ораторов от новых левых, подозревая в этом демагогию. Из-за этого не вполне беспочвенного подозрения Троцкий не сумел осознать, что роли действительно поменялись в рамках перегруппировки людей и идей, которую вызвала сложившаяся в стране критическая ситуация. Перерождение Зиновьева и Каменева было не менее истинным и не менее поразительным, чем перерождение Бухарина, который из вождя левых коммунистов превратился в идеолога «новых правых» — собственно, оба эти перерождения дополняли друг друга. Официальная большевистская политика в тот момент испытывала такой сильный крен вправо, что многие из тех, кто еще вчера возглавлял правое крыло, испугались ее последствий и сами далеко отклонились влево.

Разумеется, свою роль играли личные амбиции и зависть: Зиновьев и Каменев старались лишить Сталина власти. Но они могли бы добиться большего успеха, если бы решили вместе с Бухариным оседлать нарастающую волну изоляционизма и неопопулизма. Вместо этого они предпочли опереться на пролетарские и интернационалистические традиции ленинизма, ставшие непопулярными среди работников партаппарата, от которых непосредственно зависел исход схватки. Мировоззрение и мыслительные шаблоны Зиновьева и Каменева, так же как и настроения в среде их сторонников, ставили пределы их карьеризму. Как бы трусливо и оппортунистически они ни вели себя в важных случаях, Каменев и Зиновьев были ближайшими учениками Ленина, в принципе неспособными вырваться из-под сформировавшего их влияния. Другие могли повернуться спиной к европейскому рабочему классу и прославлять, искренне или неискренне, мужика; Каменев и Зиновьев не смогли так поступить. Другие могли превозносить самодостаточный российский социализм; для Каменева и Зиновьева одна лишь мысль о нем была абсурдной и отвратительной. Тем не менее отношение к этим вопросам формировало водораздел, который служил границей между различными течениями большевизма.

У этой смены ролей был еще один аспект. Как в свое время Ленин с Троцким, Зиновьев и Каменев столкнулись с дилеммой власти и свободы, партийной дисциплины и пролетарской демократии. Они также ощущали противоречие между властью и революционными мечтами. Раньше они были сторонниками дисциплины, теперь же устали от навязанного ими самими механического и жесткого единоначалия. Зиновьев уже много лет не покидал политической сцены, выкрикивал приказы, строил интриги и заговоры, снимал и повышал подчиненных, утверждал власть революции и свою собственную; он был словно одержим и пьян своим могуществом. Теперь же настало пробуждение, горькое послевкусие и стремление снова припасть к чистым истокам революции, оставшимся в далеком прошлом. Вместе с ним многие члены «старой гвардии» следовали тем же поворотам и испытывали те же самые затруднения и разочарования до тех пор, пока не прониклись, не замечая этого, теми же самыми настроениями, что и троцкисты, которых они только что помогли разгромить. Буквально все толкало их в объятия участников оппозиции 1923 года.

Если Троцкий был готов вступить в союз с Зиновьевым и Каменевым, для этого настало время. Вплоть до начала 1926 года почва под ногами у ленинградцев оставалась нетронутой. Административный аппарат города и губернии находился в руках Зиновьева. У него было множество решительных сторонников. Он контролировал влиятельные газеты, обладал материальными средствами для долгой и напряженной политической борьбы. Одним словом, в своей Северной коммуне он по-прежнему был хозяином мощной крепости. Кроме того, Зиновьев оставался председателем Коминтерна, хотя Сталин уже проник в его штаб, насаждая там свое влияние. В некоторых отношениях позиция Троцкого никогда не была такой сильной, как позиция Зиновьева в тот момент, когда он вступил в конфликт со Сталиным. Троцкий так и не удосужился обзавестись рычагами личной власти, и поэтому после своего прогремевшего на весь мир взлета он вступил в схватку с триумвирами практически с пустыми руками; тем легче оказалось заклеймить его как врага большевизма. Объявить закоренелыми меньшевиками Зиновьева, Каменева и Крупскую Сталину и Бухарину было гораздо труднее. Между двумя группировками большевистской «старой гвардии» четко обозначился конфликт. Если бы до поражения Зиновьева он и Троцкий вступили бы в коалицию, она бы представляла собой грозную силу. Но к этому не были готовы ни они, ни их фракции. Взаимные обиды и неприязнь, а также воспоминания об обмене ударами и оскорблениями были еще слишком свежи, чтобы не препятствовать их сотрудничеству.

Наступил один из самых странных моментов в политической жизни Троцкого. 18 декабря открылся XIV съезд — последний, на котором он присутствовал. С начала до конца съезда на нем бушевала политическая гроза, какой партия еще никогда не видела в своей длительной и бурной истории. На глазах у всей страны новые противники вступили в борьбу, обмениваясь сокрушительными ударами. Решалась судьба партии и революции. На повестке дня стояли почти все ключевые вопросы, которые волновали Троцкого до конца его жизни. Каждый из противников не сводил глаз с Троцкого, пытаясь угадать, чью сторону он примет, и ждал от него слов затаив дыхание. Однако в течение всех двух недель, что работал съезд, Троцкий хранил молчание. Ему было нечего сказать, когда Зиновьев поведал аудитории, переполняемой эмоциями, о завещании Ленина, в котором предупреждалось о склонности Сталина к злоупотреблению властью, или когда рассказывал об опасности, которую несут социализму кулак, нэпман и бюрократ. Троцкий бесстрастно взирал на грандиозную сцену, когда Каменев выразил энергичный протест против установления самодержавных порядков в партии, но тщательно отобранное большинство, кипя от гнева и оскорбляя оратора, впервые провозгласило Сталина «вождем, вокруг которого сплотился ленинский Центральный Комитет».

Не стал Троцкий объявлять и о своей солидарности с Крупской, говорившей о всей нелепости культа Ленина и умолявшей делегатов оценивать поставленные перед ними вопросы объективно, а не засорять дискуссию бессмысленными цитатами из сочинений ее мужа и, наконец, напомнившей в качестве предупреждения, что кампания против Троцкого окончилась клеветой и преследованиями. Троцкий слушал ее так, как будто его не интересовал спор о возможности построения социализма в одной стране — одна из величайших дискуссий столетия. И даже Бухарин, обосновывавший теорию о построении социализма в одной стране на предшествовавшем отказе партии от теории перманентной революции, а потом заявивший, что социализм будет строиться «черепашьим шагом», не спровоцировал Троцкого ни на единый жест протеста или несогласия. Триумвиры огласили тайную историю своих разногласий, в которой фигура Троцкого занимала колоссальное место: Сталин рассказал, как Зиновьев и Каменев требовали головы Троцкого и как он умерял их пыл. В ответ Зиновьев описал, как он вместе со Сталиным в нарушение уставов распустил ЦК комсомола после того, как тамошнее подавляющее большинство высказалось в пользу Троцкого. Ораторы от всех фракций говорили Троцкому комплименты и делали авансы. Когда выступала Крупская, в зале