Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

сограждане, которые лишают себя оружия ради нас, не смогут защитить наших жен и детей от новых заговоров; пусть злодеи умрут все!"

Это внезапное решение распространяется с невероятной быстротой. Народ со всех сторон устремляется к тюрьмам. Муниципалитет делает тщетные усилия, чтобы остановить его. Все, что ему остается, — это принять меры предосторожности, чтобы, по крайней мере, невиновный не был смешан с преступником.

Многие заключенные, востребованные гражданами, были освобождены; и если правосудие народа было ужасно, бесспорно, что он проявлял величайшую радость, когда ему не приходилось наказывать. Невиновного освобождали, несли с триумфом под крики "Да здравствует нация!" К легкому преступнику подводили умирающего преступника, и зрелище ужаса, свидетелями которого они были, предшествовало моменту их освобождения».

Эта апология народного правосудия, эти объяснения, все детали которых являются грубой ложью, эта история архиепископа Арльского, который был в Кармелитах несколько дней и не мог, следовательно, быть в Комитете Четырех Наций, этот выстрел из пистолета, которого никогда не было, этот смертельно раненный гражданин, который никогда не существовал, эти похвалы кротости убийц — всё это делает статью «Монитора» в сто раз более отвратительной, чем статьи «Революций» и «Курьера». В последней ложь выдает себя сама разнузданностью стиля и идей. В «Мониторе» она скрыта под серьезной формой, которая ясно показывает, что она была глубоко продумана перед публикацией.

«Термометр дня», редактируемый жирондистом Дюлором, выражается так:

«4 сентября 1792 года. Прокламация об опасности отечества произвела в столице ту смесь возвышенных действий и мучительных сцен, которую каждая революция представляет нам в своем зрелище. Мы сообщили, как под звуки барабана граждане бросились в секции, самые слабые — чтобы уступить свое оружие, самые сильные — чтобы облачиться в него или записаться. В то же время народ вершил ужасное правосудие над преступниками оскорбления величества и над этой толпой бандитов, скопление которых в тюрьмах уже несколько раз едва не привело к гибели столицы. Впрочем, именно дерзкая ярость восемнадцати вербовщиков, о чьей наглости и казни мы рассказывали вчера, привела к всеобщей резне. В их карманах нашли 216 000 франков ассигнатами и призывные билеты; немедленно тюрьма была взята штурмом, и все находившиеся в ней заподозренные в заговоре были перебиты. Аббат Сикар обязан своим спасением только гуманности одного гражданина, который опознал его как учителя глухонемых. При этом имени поспешили дать ему охрану, чтобы оградить его от любой ошибки. Затем направились в Шатле и Консьержери; но, чтобы не смешивать преступников с заключенными, содержащимися за мелкие проступки, комиссары были уполномочены проверить причины содержания по спискам и допросить каждого заключенного. Результатом этой своего рода процедуры стало освобождение всех должников, несостоятельных, заключенных за ссоры; и истребление всех убийц, воров, мошенников, карманников и преступников оскорбления величества. Такое же поведение было проявлено в Форс: г-жи Ламбаль и Турзель были принесены в жертву; неприсягнувшие священники, заключенные в Кармелитах, Сен-Фирмене, постигла та же участь. Наконец, отправились в Бисетр, где должны были произвести ту же сортировку и те же казни. Уверяют, что заключенные оказали сопротивление и что между ними и народом завязался бой. Одним словом, с воскресенья трех часов пополудни до конца понедельника резня во всех тюрьмах не прекращалась. Мы не решаемся сообщить число убитых, опасаясь преувеличить, но оно велико.

Народ не прибегает к таким актам мести без веских причин; вот та, которая руководила им в этом случае. В последние дни аристократы осмеливались снова появляться и угрожали большими переменами в положении дел. Народ, казалось, позавчера был вообще убежден в существовании заговора, направленного на открытие тюрем в тот момент, когда Париж отправил бы цвет своей обороны далеко за свои стены, и на то, чтобы отдать город на разграбление, а патриотов — на заклание бандитам. К этим причинам нужно добавить недовольство, которое росло с каждым днем из-за медлительности судов, импульс, данный дерзостью и убийством восемнадцати вербовщиков, приведенных из лагеря Суассона, и возбужденный слухами, распространившимися о контрреволюционных настроениях, которые проявляли узники Форс, и, наконец, воспоминание о попытках, предпринятых аристократией открыть эти логовища во все моменты революции, и особенно 20 июня 1792 года.

Друзья человечества оплакивают такие бедствия. Но кого следует обвинять еще раз, если не злодейский двор, который оставил в сердцах всех граждан лишь негодование, лишь чувство его вероломства?»

Не осуждая открыто покушение, жертвой которого стали тюрьмы, в момент выхода своего номера от 3 сентября «Патриот Франции», газета Бриссо и Жире-Дюпре, является, однако, единственной, которая говорит сдержанно о страшных событиях:

«2 сентября 1792 года. Парижский муниципалитет, проникнутый опасностями отечества и полагая, что должен сделать большое усилие, чтобы воодушевить умы, постановил на своем заседании сегодня утром звонить в набат, собрать народ на Марсовом поле, сформировать армию в шестьдесят тысяч человек, готовую отправиться в Шалон или в другое место. Намерение этого проекта было вполне похвальным, хотя событие доказало, что нужно было проявить больше меры. Образовались значительные группы; люди в них распространяли слух, что, отправляясь бить внешних врагов, нужно избавиться от внутренних; говорили, что нужно напасть на тюрьмы и в первую очередь на Аббатство, где содержались заговорщики. Эта мысль распространилась, и едва зазвонил набат, как группа людей направилась в Аббатство и Кармелиты, где содержались неприсягнувшие священники. Там было перебито множество жертв. Мы не можем вдаваться в подробности; их нужно давать точные, и до сих пор версии расходятся. Что кажется достоверным, так это то, что пролилось много крови. Среди этой резни один прекрасный поступок привлек внимание: спасение жизни аббату Сикару, учителю глухонемых. Национальное собрание послало двенадцать комиссаров, чтобы остановить это кровопролитие; им не удалось. Г-н Монморен был убит между ног одного из них».

4-го «Патриот» просто напоминает факты, содержащиеся в докладе, зачитанном четырьмя комиссарами Коммуны в Законодательном собрании прошлой ночью; он добавляет только одну фразу: «Какие размышления могли бы сказать больше, чем факты!»

«Курьер Равенства»¹ более откровенен. Не одобряя убийств, он оправдывает их как возмездие за то, что могли бы сделать роялисты, если бы победили. «Эти новости прискорбны, но не чувствительностью