Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

«СВЯТЫЕ СЕРДЦА, ЗАЩИТИТЕ НАС!»

и формула молитвы к Пресвятой Деве за короля. Эта молитва полностью приводится в «Революциях», и можно увидеть, что она не имеет ни малейшего отношения к событиям 10 августа или 2 сентября. Вооруженный таким доказательством, журналист громко заявляет, что народ имел право говорить себе 2 сентября в два часа, когда гремел набат: «Прежде чем идти на внешних врагов, разоблачим ужасный заговор злодеев, которые сегодня вечером, возможно, подожгут Париж после того, как разграбят его».

Установив таким образом причину убийств, рассказчик восхищается правосудием народа, справедливостью санкюлотов, которые сами себя назначили судьями в канцеляриях тюрем. Его восхищение так велико, что он позволяет себе сказать: «Народ человечен, но у него нет слабости; везде, где он чувствует преступление, он бросается на него, не обращая внимания на возраст, пол, положение преступника».

Таким образом, именно самая популярная тогда демократическая газета изображает парижский народ как дикого зверя, бросающегося на добычу. Жалкий памфлетист, которого Прюдомм тогда содержал, ибо сам он был неспособен редактировать свою газету, был, как видно, столь же неуклюж, сколь и нагл. Возвращаясь к излюбленному тезису организаторов убийств, он восклицает: «Судьи! вся кровь, пролитая со 2 по 3 сентября, должна пасть на вас. Это ваши преступные медлительности побудили народ к крайностям, за которые только вы и должны нести ответственность. Народ, нетерпеливый, вырывает из ваших рук меч правосудия, слишком долго бездействовавший, и выполняет ваши функции. Discite justitiam moniti et non temuere plebem».

После этой латинской цитаты, которой уличные грамотеи любили ослеплять невежественную чернь, редактор «Революций Парижа» наслаждается, таская в грязи самых прославленных жертв. Он подло оскорбляет даже женщин! Г-жу де Турзель пощадили, потому что признали, что она беременна; он почти сожалеет, что она не была все же убита! Он даже не колеблется одобрить те оскорбления — цитируем дословно — которым была подвергнута г-жа де Ламбаль.

Впрочем, думал он тогда — ибо позже Прюдомм думал иначе — все было позволено против аристократов: «Да, — восклицает он, — у народа было слишком много причин предаться этой ярости». И в подтверждение своего мнения он приводит два факта, две нелепые и столь же отвратительные лжи. «Бюллетень войны сообщил народу, что гусаны отрезают уши каждому муниципальному чиновнику, которого могут поймать, и безжалостно прибивают их к макушке. — В нескольких парижских отелях те из аристократов, кто не смог бежать после событий 10-го, убивают время, играя с маленькой гильотиной из красного дерева, которую подают на стол на десерт; через нее по очереди пропускают несколько кукол, голова которых, сделанная по образцу наших лучших магистратов, падая, выпускает из тела, представляющего собой флакон, красную жидкость, похожую на кровь. Все присутствующие, особенно женщины, спешат обмакнуть свои платки в эту кровь, которая оказывается приятной янтарной водой...»¹

Перед этими чудовищностями останавливаешься в изумлении; не знаешь, чему больше удивляться — плодовитости воображения газетчика или невероятной дерзости, с которой он бросает в пищу своим читателям подобные нелепости. Апологет резни рассказывает, говоря о Бисетре, что исполнители этого великого акта правосудия пощадили граждан, которых нищета заточила туда, но всё остальное пало под ударами сабли, пики, дубины народа-Геркулеса, чистящего конюшни короля Авгия. Далее он жалуется, что голова г-жи де Ламбаль не была пронесена под окнами людоеда и его семьи. «Это спасительное предупреждение, возможно, произвело бы хорошее действие». Наконец, намекая на Тампль, он завершает свою подлую работу этой последней подлостью: «Остается еще одна тюрьма, которую нужно очистить; народ был на мгновение искушен увенчать этим свои экспедиции; при господстве равенства должно ли преступление оставаться безнаказанным потому, что оно носило корону? Но народ передал этот вопрос Конвенту».

«Монитор» еще не был тем, чем он стал с начала века, — официальной газетой. Но в руках сильных мира сего, всегда искаженный и всегда фальсифицируемый во время великих кризисов, он уже заслуживал имя, которое г-н Мишле дает ему, — первый из лжецов¹. Он не говорит ни 3-го, ни 4-го, ни 5-го. Только 6-го он дает о резне ту лживую версию, которую зачинщики Наблюдательного комитета и Коммуны были заинтересованы распространить:

«Как бы ни были обескуражены заговорщики после дня 10 августа и после драгоценного обнаружения доказательств самого ужасного заговора против общественной свободы, они не оставили всякой надежды на успех. Проекты, абсолютно изолированные, казались им, без сомнения, слишком безумными; но, сопоставляя их с приближением вражеской армии, с системой устрашения, которой она предшествовала, и особенно с намерением освободить тех из своих сторонников, которых бдительный надзор вывел из строя, они все еще предвидели некоторую возможность успеха и готовили попытку.

Было известно, по частным уликам, публичным признаниям, подписанным доносам, что в течение ночи тюрьмы будут открыты, чтобы освободить заговорщиков, что другие заключенные, число которых было значительно и которым должны были дать оружие, насколько это будет возможно, распространятся по городу, взломают караульные помещения, разоружат граждан и, соединившись с другими бандитами, ворвутся в дома для грабежа и поджога.

В воскресенье 2-го, в то время как граждане, воодушевленные прокламациями Временной Коммуны, собирались в своих секциях для записи и для обсуждения уже угрожавших опасностей, шестнадцать частных лиц, вооруженных пистолетами и кинжалами, были арестованы — архиепископ Арльский и викарий Сен-Фереоля Марсельского были среди них; их повели от дворцового двора в комитет Четырех Наций; они оказали сопротивление, и один из них выстрелил из пистолета, смертельно ранив гражданина; тогда они стали жертвами собственной ярости.

Слухи о планируемом побеге заключенных вызывают все больше опасений; они возрастают с более достоверными уликами и приобретают такую силу, что несколько секций решают отправить вокруг тюрем многочисленные патрули для их охраны. Но негодование народа достигло предела, и он уже принимает самое смелое и ужасное решение. "Итак, пусть все они умрут! — восклицает гражданин, только что записавшийся. — Опасность отечества зовет нас, мы уходим; но, покидая наши семьи, не будем уносить страх, что наши