Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

их путь к Орлеану для охраны заключённых, обвиняемых в преступлениях против нации. Комиссарами назначены гг. Жансон, Лефевр, Грекур и Мари.

Совет, кроме того, постановляет, что пятьсот человек будут сопровождать марсельцев в Орлеан».

[32] Здесь даты имеют чрезвычайную важность. Из счетов расходов орлеанской экспедиции, которые читатель найдёт в конце этого тома, видно, что первая шайка, выставленная вооружёнными секциями и марсельскими федератами, выступила по меньшей мере за двадцать четыре часа до того, как Собрание издало свой декрет. Для оплаты путевых издержек черпали из парижской муниципальной кассы без приказа и без всякого открытого кредита.

[33] См. по этому поводу письма Фурнье в конце этого тома; см. также в «Мемуарах» г-жи Ролан портрет, который она рисует Фурнье-Американцу. Ей случалось видеть его вблизи, ибо начальник парижской армии несколько раз лично приносил свои претензии министру внутренних дел:

«Со своим землистым и зловещим лицом, усами, тройным поясом пистолетов, грубой речью, ругательствами он имел вид настоящего пирата...»

[34] Мы нашли записку, которую Манюэль писал Петиону по поводу объяснения, потребованного чрезвычайной комиссией и которое мэр Парижа поспешил передать Собранию. Все выражения этой записки надобно взвесить. В ней виден сообщник, знающий больше, чем хочет сказать, и уклоняющийся от затруднительного допроса:

«С огорчением и удивлением узнаю, господин мэр, что парижский народ направляется к Орлеану; для меня это факт, требующий выяснения. Меня уверяют, будто речь идёт о том, чтобы привести под власть закона преступников против нации. Я сейчас соберу все сведения, которых требует чрезвычайная комиссия; я пошлю к ней муниципальных чиновников, ибо сам не могу покинуть прокурорское место. Этой ночью мы легли в два часа.

МАНЮЭЛЬ».

[35] Дюбай был секретарём секции Французского театра, в которой Дантон долго был председателем. Леонар Бурдон был всемогущ в секции Гравилье и с 10 августа был её представителем в лоне повстанческой Коммуны; кроме того, оба принадлежали к трибуналу 17 августа — Дюбай в качестве судьи, Бурдон в качестве письмоводителя.

[36] Когда Фурнье на свой лад представил счета своей экспедиции, как будет видно из примечания в конце тома, он отклонил требования нескольких ограбленных им коммун, и в особенности муниципальности Арпажона, утверждая, что они коварны и запоздали.

[37] Г-н Гранье де Кассаньяк, с. 478 своего второго тома, даёт понять, будто орлеанские власти не должны были подчиняться требованиям Фурнье. Это полное заблуждение: у Американца было совершенно правильное поручение за подписью министра внутренних дел.

[38] Протокол Жильбера-Бонне хранится в архивах императорского суда Орлеана.

[39] Мы держали в руках подлинную рукопись этого декрета. Множество помарок и вставок, покрывающих её, выдаёт смущение и тревогу её составителя. Само Собрание, приняв его, ночью изменило его, заменив в качестве места содержания обвиняемых замок Сомюр замком Блуа, который был сначала назначен и который показался ему недостаточно надёжным.

[40] Двумя великими прокураторами должны были, по закону, быть два члена Законодательного собрания, избранные им. Гарран-Кулон, депутат от Парижа, и Пелико, депутат от Буш-дю-Рон, исполняли тогда эти обязанности.

[41] Министр юстиции поспешил сообщить этот ответ Собранию и воспользоваться туманными выражениями составителей письма, чтобы усыпить бдительность чрезвычайной комиссии.

«Господин председатель,

честь имею предупредить Национальное собрание, что через час после получения закона, предписывающего перевод в Сомюр лиц, содержащихся в орлеанских тюрьмах по обвинению в преступлениях против нации, я отправил его с чрезвычайным курьером комиссарам исполнительной власти и генеральным прокураторам. Курьер этот только что возвратился с ответом комиссаров, которые уверяют меня в своём рвении к скорейшему приведению закона в исполнение.

С уважением, господин председатель,

ваш нижайший и покорнейший слуга,

ДАНТОН.

Париж, 4 сентября 1792 г.».

Курьер, как видно, проявил большую поспешность и туда, и обратно. Выехав в ночь со 2-го на 3-е, он прибыл в Орлеан 3-го около четырёх часов пополудни; выехав обратно в восемь часов вечера, он вернулся 4-го, каковым числом датировано письмо Дантона Собранию.

[42] Выражения самого протокола великих прокураторов нации.

[43] Доказательства этих расхищений и жестокостей существуют в многочисленных показаниях, собранных в Орлеане в III году, когда версальские магистраты готовились судить Фурнье-Американца; из этих показаний мы выбрали те, что исходят от лиц, которые по своему особому положению были наиболее способны знать, как происходило дело. Эти показания читатель найдёт в конце этого тома.

[44] Для всей этой части нашего рассказа мы пользовались протоколом, подписанным орлеанскими властями, протоколом, составленным великими прокураторами, письмами, которые Фурнье писал в подтверждение своих счетов, объёмистым следствием, возбуждённым против Фурнье в III году, и, наконец, самым драгоценным и самым горестным памятником, какой мы только собрали об этом кровавом эпизоде Террора, — письмами, написанными самими жертвами во время их переезда из Орлеана в Версаль; о них мы скажем далее.

[45] Четверо комиссаров, назначенных Коммуной, были взяты из самого лона генерального совета; ими были Мулен, Баре, Жобер и Руссель. Единственным комиссаром, назначенным Роланом, был некий Берювилье. Они все пятеро отправляли из Этампа и Арпажона коллективные письма министру внутренних дел и директории департамента Сена-и-Уаза. Их действия всегда были общими — явное доказательство того, что и полномочия их были общими.

Едва пять комиссаров уехали, как Ролан снова пишет Фурнье письмо, чей беспорядок и бессвязность хорошо показывают смятение, волновавшее несчастного министра в эти дни тоски.

«Г-ну Фурнье, командующему вооружённой силой на дороге из Парижа в Орлеан.

Я узнаю от курьера, только что проехавшего через Этамп, что заключённые туда возвращены. Приложите все усилия, чтобы их там удержать, разместить в окрестностях, согласно поручению комиссаров, которых я послал им навстречу и навстречу вашей вооружённой силе. Если бы оказалось невозможным действовать так, как предписывал декрет и как было поручено комиссарам, я сошлюсь на моё сегодняшнее утреннее письмо, переданное вам курьером, которого я к вам отправил. Вы сами видите, что честь, верность, честь Парижа и ваша собственная зависят от мер достойных и человечных».

[46] Доказательством тому служат объяснения, данные впоследствии Фурнье в подтверждение своих счетов. Он беспрестанно говорит о значительных расходах, вызванных дурной организацией людей, затесавшихся в ряды его армии, чтобы внести в неё беспорядок, о кражах, совершавшихся под предлогом реквизиций, о сломанных ружьях и разбитых барабанах во время ежедневных драк.

[47] Это выражения самого их донесения.

[48] Письма, написанные орлеанскими заключёнными, датированы 4-м, 6-м и 7-м. В первой они предупреждают своих друзей, что их переведут из Орлеана в Сомюр; во второй сообщают, что их ведут на Париж; в третьей — что их решительно ведут в Версаль.

[49] Нам посчастливилось найти письма, отданные орлеанскими заключёнными в руки Фурнье.