Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

отряда парижских канониров; он просит его отдать приказ, чтобы он, пристав верховного суда, мог проникнуть в тюрьмы и исполнить акты своей должности. Но Фурнье выходит из себя и кричит громовым голосом: «Чёрт возьми, — по-видимому, так начинались все речи этих злодеев, — мне нечего приказывать. Когда этим проклятым голодранцам всем отрубят головы, тогда и разберёмся в процессе. Я не признаю каверз; можешь убираться к... Ни ты, ни другие никогда не войдёте в тюрьмы, пока я с моей армией в Орлеане». Жильбер-Бонне осмеливается спросить у генерала его имя, хотя отлично его знает. Но Фурнье отвечает: «Убирайся, говорю тебе, без дальнейших разговоров, если не хочешь пережить скверную четверть часа».

Под угрозами наёмных убийц Американца пристав верховного суда вынужден отступить. Но, доведя до последних пределов своё мужественное упорство, он составляет протокол обо всех этих фактах и вручает его генералу в лице, правда, одного из его приспешников, ибо добиться вторичного приёма у страшного начальника парижской армии было бы невозможно[38].

VIII

Фурнье, Бекар и Лазовский царят полновластными хозяевами в Орлеане. На площади Мартруа стоят канониры секции Финистер с заряженными орудиями и зажжёнными фитилями. Тем временем местные маратисты и во главе их демагог-портной, недавно избранный мэром, Ломбар-Лашо, как могут угощают своих парижских и марсельских друзей. В воскресенье 2 сентября они устраивают им гражданский праздник: знамёна, плошки, музыка, банкет, песни, речи, выбитые днища бочек — всё было налицо.

Пока в Орлеане пили и пели, в Париже начиналась резня. Вечером того же злосчастного дня, вскоре после того как старик Дюссо объявил своим коллегам, что депутация, отправленная в Аббатство, не смогла заставить убийц услышать голос человечности, Законодательное собрание как будто вспоминает об обвиняемых, которых оно само отправило в верховный суд. Отчаявшись спасти заключённых, находящихся в двух шагах от него, оно хочет по крайней мере доказать свою добрую волю в отношении тех, кто в Луаре, которые, по крайней мере, не находятся прямо в руках повстанческой Коммуны. Оно начинает прозревать тесную связь между внезапным выступлением Фурнье и его шайки и ужасными казнями, кровавым театром которых Париж является уже несколько часов. Оно надеется, что его вмешательство сможет ещё спасти несчастных, которых оно, само того не зная, выдало убийцам, посланным диктаторами из Ратуши. Нужно любой ценой отозвать недисциплинированную толпу, чью импровизированную миссию оно санкционировало своим злополучным декретом от 26 августа; но нужно также скрыть недоверие, которое она ему внушает. От имени комиссии Двадцати одного Жансонне приносит проект декрета, который принимают и отправляют в Орлеан с чрезвычайным курьером[39].

Декрет был адресован двум великим прокураторам нации, исполнявшим при верховном суде обязанности прокуратуры[40]. Они получают его 3 сентября после полудня и спешат созвать в орлеанскую Ратушу муниципальные и департаментские власти, двух комиссаров исполнительной власти, начальников вооружённой силы. Фурнье долго заставляет себя ждать; наконец он приходит с пятью-шестью людьми свирепого вида, составляющими его штаб. Его заставляют войти одного в зал совета, где уже находится г-н Дюлак, командующий орлеанской национальной гвардией. Читается вслух декрет, принятый прошлой ночью Собранием и чья преамбула, несмотря на туманные формы, ясно показывала, под каким горестным впечатлением он был составлен:

«Национальное собрание, принимая во внимание то, чего требуют нынешние обстоятельства, безопасность лиц, содержащихся в тюрьмах национального верховного суда в Орлеане, и необходимость скорейшего отозвания парижских национальных гвардейцев, дабы они разделили со своими братьями по оружию чрезвычайную службу, которой требуют безопасность столицы и спасение общественного дела;

принимая во внимание, что один лишь Национальный конвент сможет определить изменения, которые должны быть внесены в конституционные статьи, установившие организацию трибунала национального верховного суда и место его заседаний, на расстоянии тридцати тысяч туазов от города, где заседает законодательный корпус;

принимая во внимание, наконец, что замок Сомюр представляет все средства безопасности для охраны заключённых и не требует содействия значительной вооружённой силы, —

Национальное собрание, декретировав безотлагательность, постановляет следующее:

Ст. I. Лица, содержащиеся в тюрьмах национального верховного суда, будут старанием великих прокураторов нации и комиссаров, посланных исполнительной властью в Орлеан, немедленно переведены в тюрьмы замка города Сомюра.

Ст. II. Командующие национальной гвардией Орлеана и парижской национальной гвардией, находящейся в настоящее время в Орлеане, обязаны обеспечить перевозку заключённых достаточным конвоем.

Ст. III. Национальные гвардейцы, прибывшие из Парижа в Орлеан, безотлагательно возвратятся в лоно столицы и разделят чрезвычайную службу, которой граждане Парижа посвятят себя ради спасения отечества и защиты столицы».

По прочтении декрета копия его вручается обоим командующим, которых приглашают определить число людей, строго необходимое для конвоя заключённых. Фурнье просит позволения посовещаться об этом важном предмете с тем, что он называет своим штабом. Теряя это время, гражданские комиссары и великие прокураторы нации пишут министру юстиции, подтверждая получение его депеш и уверяя его во всём своём рвении к их исполнению[41].

Едва курьер снова сел на коня, как Фурнье возвращается в зал совета в сопровождении своего помощника Бекара. Он уклончиво объясняется насчёт числа нужных ему людей; но Бекар, менее скрытный, грубо отвечает: «Все эти подробности излишни; парижская армия не разделится, такова её воля и воля её начальников, и никакой декрет тут ничего не изменит». Фурнье, далекий от того, чтобы дезавуировать своего помощника, в свою очередь заявляет, что не согласится разделить свой отряд, и, когда его настойчиво просят обосновать это решение, он прощается с собравшимися, объявляя, что идёт к столу, так как, по его словам, постился с утра. Эта дерзкая выходка имела и другую причину. Фурнье, опасаясь, как бы против него не приняли какой-нибудь строгой меры, хотел собрать своих людей и приготовиться ко всяким случайностям.

Вскоре слышится барабанный бой; приходят предупредить власти, оставшиеся в Ратуше, что со стороны тюрем образуются угрожающие группы и что парижские волонтёры бегут к оружию — не для того, чтобы воспротивиться этому движению, но чтобы сразиться с регулярными войсками, если те появятся. Тотчас отдаётся приказ национальной гвардии Орлеана, жандармерии и линейным войскам гарнизона быть готовыми выступить по первому сигналу. Но, прежде чем дойти до последних крайностей, великие прокураторы хотят удостовериться в положении вещей и, увлекая за собой Бурдона и Дюбая, отправляются на площадь Мартруа, где их присутствия достаточно, чтобы устрашить ночных бродяг, которые там собрались. Оттуда, направившись к месту, которое парижская армия избрала сборным пунктом, они находят её выстроенной в боевой порядок у входа в улицы Банье и д'Илье; канониры у орудий, стрелки группами возле составленных в козлы ружей; у всех головы разгорячены, и все настроены