Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

Взволнованная чернь отступает; телега освобождена. Но, несмотря на приказы Ришо, те, кто её ведёт, не возобновляют движения: решётка Оранжереи только что внезапно закрыта; весь штаб оказывается благодаря этому манёвру отделённым от остального конвоя.

Фурнье и комиссары Парижской коммуны остаются бесстрастными и не делают никакого усилия, чтобы восстановить прерванное сообщение между собой и своими солдатами. Один администратор Версальского округа, Деплан, обращается с речью и к конвою, и к толпе; но вскоре вынужден отступить перед самыми яростными угрозами. Ришо покидает телеги и бросается в середину бунтовщиков. Добившись, чтобы решётку снова открыли, он соскакивает с лошади, становится между обеими створками, рискуя быть раздавленным, и зовёт на помощь. Командующий, офицеры, комиссары, солдаты конвоя — никто ему не отвечает, никто его не поддерживает. Наконец его оттаскивают от опасного места, где он встал, и силой уводят к привратнику.

Напрасно его хотят там удержать. «Нет, — восклицает он, — мой пост не здесь!» Он вырывается из рук тех, кто мешает ему ещё раз бросить вызов смерти, и устремляется к телегам.

Тем временем некоторые муниципальные чиновники, видя, что опасность растёт с каждой минутой, приказали возницам повернуть назад и направиться к городскому дому, где они надеялись укрыть заключённых в безопасности. В ту минуту, когда мэр, прорезая толпу, добирается до Катр-Борн, он замечает первую остановившуюся повозку, несчастных пленников, бьющихся в своих путах и издающих крики отчаяния при виде шайки злодеев, уже занёсших над ними сабли. Ришо бросается вперёд, прикрывает своим телом заключённых, которые цепляются за его одежду, он не боится ударов убийц и сопротивляется всем попыткам увести его. К несчастью, столько нападений истощили его, он теряет сознание; его уносят, но уже всего покрытого кровью несчастных, убитых рядом с ним. Едва придя в себя, он ускользает от окружающих его забот и возвращается на место резни. Он успевает лишь принять последние вздохи умирающих; всё было кончено.

Убийцы, как будто повинуясь сигналу, разом бросились на все телеги и почти в одно мгновение зарезали тех, кто в них находился. Девять заключённых, хотя и тяжело раненные, сумели бежать, и не удалось обнаружить ни их имён, ни их следов. Сорок четыре трупа остались на месте. Что касается конвоя из тысячи пятисот — двух тысяч человек, вооружённых саблями, ружьями и пушками, то он бесстрастно присутствовал при этой бойне; как будто он явился сюда со всем этим снаряжением лишь для того, чтобы охранять убийц, а не жертв. Ни один из этих патриотов, в которых их командиры за несколько мгновений до того были так уверены, не сжёг ни одного заряда, не сделал ни одного движения, не сказал ни одного слова в защиту священного залога, хранителями которого они себя поставили. Ни один из этих начальников, которым обвиняемые оказали столь трогательное доверие, ни один из этих комиссаров, обещавших им покровительство, ни один даже не сделал вида, что помогает им.

Убийцы направляются к городским тюрьмам, лишь немногие остаются у телег и обирают трупы; они прибирают к рукам всё, что было на несчастных, а затем приходят положить на стол муниципальности то, что им угодно уступить нации из кровавых трофеев, которыми они только что завладели. Пока происходит эта сцена, отвратительная до тошноты[53], пока некоторые убийцы с триумфом носят ещё трепещущие члены своих жертв, подражатели Майяра возобновляют в арестном доме резню Аббатства; двадцать заключённых убиты в одно мгновение. Мэр Ришо, председатель департамента Жермен и ещё несколько администраторов прибегают туда и с опасностью для жизни успевают спасти последних заключённых.

На следующий день, в понедельник, в шесть часов утра, письмоводитель Версальской коммуны составлял в присутствии Фурнье и его офицеров краткую опись вещей, отнятых у орлеанских заключённых[54]. Эти вещи, после описи, были переданы начальникам парижской армии для перевозки в Париж и сдачи в министерство юстиции. Через несколько часов эта армия с триумфом вступала в Париж со своими окровавленными телегами и шестью пушками; она направлялась с барабанным боем к Вандомской площади, где тогда, как и ныне, находился особняк, занимаемый высшим должностным лицом, которое, так сказать, олицетворяет закон в нашей стране.

Дантон, временный обитатель этого особняка, выходит на порог. Выслушав из уст Фурнье рассказ о событии, о котором он знал уже со вчерашнего дня, он поздравляет его с поведением и заканчивает словами, которые история должна сохранить к вечному стыду того, кто их произнёс: «Того, кто вас благодарит, зовут не министр юстиции, а министр народа».

Бесстыдной ложью, которую мы, ради чести французского имени, обязаны отвергнуть со всей энергией нашей совести, Дантон приобщал нацию, тогда безмолвную и устрашённую, к преступлению нескольких злодеев; он, быть может, думал, что достаточно умножить число виновных, чтобы уничтожить беззаконие. Но нет, Дантон не был ни министром народа, ни министром юстиции; он был лишь министром заговорщиков и убийц[55].

С Вандомской площади Фурнье отправляется со своей шайкой на Гревскую площадь, откуда она выступила две недели назад. Там он получает от своих друзей из Ратуши новые поздравления и оставляет им на хранение свои пушки, свои телеги, всю рухлядь мёртвых, сундуки, чемоданы и вещи, которые он тащит за собой от самого Орлеана.

Что сталось с некоей шкатулкой, которую несчастный Делессар доверил Американцу? Что сталось с денежными бумагами, которые Фурнье заставил отдать себе, и особенно с неким пакетом, содержавшим, по-видимому, не менее полумиллиона? Этого никто не знает[56]. Но Провидение не захотело, чтобы все следы дерзких краж, последовавших за убийством орлеанских заключённых, были навеки погребены в непроницаемом мраке; оно сохранило нам одно неопровержимое свидетельство — это конфиденциальное письмо, написанное в ту пору, когда ещё можно было идти по следу воров, человеком, чья честность не может быть никем заподозрена. Это письмо, датированное 19 плювиоза III года, подписано гражданином Кавеньяком, членом генерального совета и счётного совета Коммуны 10 августа:

«Не могу, мой дорогой друг, дать тебе точных сведений по твоему вопросу. Что я знаю, так это то, что, судя по различным заявлениям, занесённым в реестр счётного совета в первые три месяца 1793 года, от орлеанских заключённых, по-видимому, поступили весьма значительные предметы. Заявление, между прочим, Дюнони содержит очень ценные сведения; один затерявшийся протокол хорошо бы нас научил тому, чего мы не могли узнать; но, чтобы добыть его, мы сделали всё, что должны были и могли. Что я могу сказать тебе, наконец, так это то, что многие люди, которые, надеюсь, со временем станут известны, изрядно обогатились пожитками орлеанских заключённых».

Итак, эту ужасную экспедицию можно резюмировать так: кража