Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

Не могу слишком настоятельно поручить вашей заботливости, господа, самые мудрые предосторожности, дабы уберечь от всякого события заключённых, которые, находясь под мечом закона, заслуживают всего уважения человечности».

В эти несчастные времена честные люди были вынуждены скрывать самые похвальные намерения под самыми грубыми, а иногда и самыми оскорбительными для тех, кого именно и нужно было спасти, формами. Муниципальность Версаля дала в тот день разительный пример этой страшной необходимости. Вот мотивировочная часть постановления, принятого ею по получении письма Ролана, об отводе под жильё заключённых, о которых ей объявляли, зданий бывшего зверинца, расположенного на полпути между Версалем и Сен-Сиром:

«Принимая во внимание, что Версаль вмещает в настоящую минуту пять-шесть тысяч человек из различных частей департамента, формирующихся в батальоны волонтёров; что уже несколько дней злонамеренные люди стараются коварными подстрекательствами сбить с пути гражданственность граждан, чтобы толкнуть их на кровавые расправы; что если до сего времени магистратам удавалось расстраивать эти гнусные происки, то есть основание опасаться, как бы прибытие государственных заключённых не дало повода возобновить их с большим успехом; — принимая во внимание, что дома правосудия и арестные дома переполнены, что в городе нет никакого помещения, пригодного для приёма заключённых; что за стенами и на небольшом расстоянии есть такое, которое по своему положению и устройству представляет одновременно и средства удержать заключённых, и средства их защитить; что уже самим своим именем оно будет иметь преимущество некоторым образом удовлетворить народное негодование и ослабить чувство ненависти, порождая чувства презрения...»

Вот к каким уловкам были доведены магистраты большого города, ещё недавно бывшего местопребыванием самого блистательного и самого благовоспитанного двора в целом мире. Вот какими фразами надеялись отвратить замыслы тех людей, которые уже появлялись на улицах Версаля, как сбегаются гиены при приближении караванов, обещающих им лёгкую добычу.

Одновременно с принятием этого постановления версальские власти отправили гонца на Этампскую дорогу узнать, действительно ли орлеанские заключённые направляются к их городу, вопреки декретам Собрания. В Арпажоне посланный нашёл комиссаров Коммуны, которые во главе парижской армии прибыли туда после полудня 8-го и ждали, чтобы пройти те несколько льё, что ещё отделяли их от Версаля, воскресенья 9-го — дня, условленного с устроителями резни.

Ответ, привезённый посланным, очень туманен и не рассеивает ни одной из неясностей, висящих над движением обоза[50]. Муниципальность решается отправить новое послание Ролану, чтобы узнать от него, что он решил. Как будто этот несчастный министр что-нибудь решал и даже знал, что решают вместо него другие!

Тем временем председатель уголовного трибунала Алькье, бывший член Учредительного собрания, бежит в Париж предупредить министра юстиции о происходящем. Но этим министром был Дантон; этот представитель закона был тайным главарём убийц. Алькье с большим трудом добирается до него; он излагает опасности, которые представляют эти скопища вооружённых людей, с примесью агентов-провокаторов, уже несколько дней стекающиеся в Версаль; он спрашивает, должен ли он допросить обвиняемых тотчас по их прибытии. «Какое вам дело? Дело этих людей вас не касается, — резко отвечает министр; — исполняйте ваши обязанности и не вмешивайтесь ни во что другое». — «Но, сударь, — возражает магистрат, — законы предписывают заботиться о безопасности заключённых». — «Какое вам дело!» — восклицает Дантон, не отвечая прямо на слова Алькье, как будто говоря сам с собой и шагая большими шагами... «Среди них есть очень виновные; ещё неизвестно, каким взглядом посмотрит на них народ и до чего может дойти его негодование». Алькье хочет ещё говорить, но грозный министр поворачивается к нему спиной, и магистрат выходит из особняка на Вандомской площади с отчаянием в душе и с уверенностью, что заключённые погибли[51].

Посланный к Ролану возвращается в воскресенье рано утром с письмом, извещающим, что заключённые прибудут в течение дня в Версаль в сопровождении двух тысяч вооружённых людей и что будут приняты меры, дабы их пребывание в этом городе не было долгим. Сомнение более невозможно. Несколько офицеров Фурнье, высланных вперёд в качестве разведчиков, впрочем, и рассеивают его окончательно. Они, по их словам, пришли сами удостовериться в распоряжениях, сделанных для приёма обвиняемых. Под этим предлогом они обходят город и сходятся с наёмными убийцами, присланными из Парижа наблюдательным комитетом; они сообщают им последние сведения и получают от них окончательный пароль.

XI

В воскресенье 9 сентября, день вечной скорби для Версаля, все гражданские власти заседали непрерывно в городском доме. Мэром был Ипполит Ришо; это имя заслуживает быть навсегда сохранённым историей. В десять часов мужественный магистрат садится на коня и в сопровождении нескольких офицеров национальной гвардии сам читает по улицам прокламацию, ставящую заключённых, как священный залог, под защиту жителей[52]. Затем он выезжает навстречу обозу, который, выступив из Арпажона до рассвета, прошёл Лина, Маркусси, Орсе и уже приближался к Жуи-ан-Жоза. Намерение Ришо состояло в том, чтобы взять на себя руководство кортежем и вести его окольными дорогами до зверинца, не слишком приближаясь к городу; но начальники парижской армии, которым было важно, и не без причины, сохранить свой первоначальный маршрут, отказываются свернуть на просёлочные дороги, где телеги и пушки, говорят они, с трудом пройдут; они заявляют, что непременно хотят следовать большой дорогой; проход через Версаль, по их словам, не может представлять никакой опасности, ибо их людей достаточно много и они достаточно хорошо вооружены, чтобы в случае надобности противостоять скопищу и в двадцать тысяч человек.

Из Жуи выступают: кавалерийский отряд впереди, другой сзади, телеги посредине, между двумя рядами пехоты. У въезда в город Ришо предлагает поставить кавалерию вокруг повозок, между заключёнными и пехотинцами. Фурнье отказывается, говоря, что предосторожность излишня и что он отвечает за своих людей. В два часа входят в Версаль по улице Шантье; идут вдоль Парижского проспекта, Оружейной площади, улицы Сюрантенданс. Обоз медленно движется посреди ужасной толпы, но никто, по-видимому, не расположен чинить насилия над заключёнными. Мэр, который едет впереди со штабом, хочет отправиться поближе к телегам; командующие и комиссары удерживают его среди себя, уверяя, что здесь его место и что нигде он не сможет лучше напоминать народу об уважении, должном закону; он уступает, проходит с ними через решётку Оранжереи и выезжает на Сен-Сирскую дорогу. В эту минуту раздаётся крик: телеги остановлены. Ришо, не глядя, кто следует за ним, галопом возвращается назад и приезжает к старому военному особняку в ту минуту, когда первая повозка была окружена толпой бунтовщиков — обычным авангардом убийц. «Не бесчестьте себя, — восклицает мэр, — эти люди не были судимы; неужели вы хотите поражать невинных?»