Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

class="p1">Эта армия, столь мало заслуживавшая такого имени, шла в ужасном беспорядке, мародёрствуя по всей дороге и на каждом привале предаваясь всевозможным бесчинствам[46].

Как только комиссары были уведомлены о её приближении, они пошли встретить её у въезда в Этамп и после барабанного боя один из них прочёл вслух перед строем батальонов декрет от 5-го и прокламацию, составленную Верньо. Это красноречивое произведение, естественно, произвело очень мало впечатления на офицеров и ещё меньше на солдат. Тотчас после чтения агенты Коммуны, рассыпавшись по рядам, громко проповедовали покорность, а тихо — неповиновение.

Фурнье и его отряд пробыли в Этампе два дня. Эту задержку в походе, сначала стремительном, было бы трудно понять, если бы донесения комиссаров не сообщали нам о прибытии ночью эмиссара Коммуны, которому было поручено изменить намеченный маршрут и направить заключённых уже не на Париж, а на Версаль.

Какова была причина этой перемены маршрута? Устроители резни могли заметить, что парижское население выходит из своего оцепенения и может воспротивиться возобновлению убийств. Поэтому они решили перенести в другое место театр своего последнего подвига.

Четыре льё отделяют Версаль от Парижа. Поэтому не было ничего легче, как отправить туда убийц, состоящих на жалованье у наблюдательного комитета; направляя в этот город заключённых, которых, как громко объявлялось, хотели вести в столицу, делали вид, что до некоторой степени повинуются декрету Собрания.

Два дня, которые Фурнье, по-видимому, потерял в Этампе, дали устроителям резни время согласовать прибытие заключённых в Версаль с новым воскресеньем, — днём, надо заметить, почти всегда избиравшимся во время революции для всех народных движений.

Масса волонтёров, которыми командовал Фурнье и которым он не мог, не компрометируя себя, громко объяснить мотивы только что полученного контрприказа, сначала оказала самое живое сопротивление перемене маршрута. Несколько раз приходилось опасаться бунта среди недисциплинированных войск. Комиссарам Коммуны пришлось поклясться, что они пойдут с парижской армией до Версаля, прибавляя, что там правосудие свершится[47].

С заключёнными со времени отъезда из Орлеана обращались довольно хорошо. Если иногда часовые, стоявшие у телег на различных привалах, оскорбляли их и в откровенности опьянения предсказывали ожидающую их участь, то офицеры выказывали им лицемерное сочувствие, во сто крат более отвратительное, чем грубая резкость солдат и негодяев, бывших у них под началом. Фурнье в особенности был не только человечен, но и предупредителен к заключённым. Он доставал им на каждом ночлеге свежую солому; на каждой трапезе — хорошую пищу; он не переставал обращать к ним почти дружеские слова. Так он сумел снискать их доверие и даже сделаться хранителем их тайн, их последних драгоценностей и их денежных бумаг. За два дня, что погребальный обоз стоял в Этампе, он удвоил о них заботы; он навещал их в покинутом монастыре, служившем им тюрьмой; он по-своему и в свою пользу объяснял им причину волнений, шум и крики которых доходили до них; он выставлял себя их покровителем и другом.

Эти несчастные лежали на соломе, наскоро разостланной в больших голых залах, без мебели и без постелей. Они были связаны и походили на жалких животных, которых ведут на бойню, но о которых, однако, заботятся, чтобы они в хорошем состоянии дошли до рук тех, кто должен их зарезать.

Фурнье оказал этим несчастным последнюю милость: он позволил им писать родным и друзьям и разрешил сторожам, надзиравшим за ними, ослаблять верёвки, стягивавшие их пленённые руки. Но, из боязни, как бы они не попытались бежать, одновременно развязывали лишь некоторых. Они передавали из рук в руки три или четыре пера, предоставленные в их распоряжение. Как только один из них заканчивал письмо, его снова связывали и развязывали его соседа[48].

Эти заключённые не все, как можно было бы подумать, были одинаково удручены. Те, кто предчувствовал ожидавшую их участь, смотрели на неё с достаточной твёрдостью, чтобы скрывать свои опасения от товарищей по несчастью и избавлять их от бесполезных тревог слишком долгой агонии. Иной, только что написавший завещание и пославший последнее прости самым дорогим друзьям, с улыбкой протягивал перо нетерпеливому соседу, которому хотелось поскорее передать матери ту надежду, которую ещё оставляла ему его беспечность. Все невинные и почти все молодые, большинство с такой горячностью цеплялись за жизнь, что охотно готовы были обманываться насчёт опасности своего положения и начинали верить двусмысленным речам, которыми Фурнье и его наперсники старались их усыпить. Они вздыхали лишь о судьях и надеялись найти их там, куда их ведут. Они хвалили заботы, которыми окружал их генерал парижской армии, и особенно торжественное обещание, данное им, немедленно отправить их письма по назначению.

Но Фурнье, неверный своему слову, недоступный всякой жалости, удержал эту переписку, которую он принял или, лучше сказать, выманил на хранение, и отослал её в наблюдательный комитет. Эти последние воли умирающих, почитаемые священными во всех странах и во все времена, были гнусной изменой похищены у семей, которым они адресовались; и, однако, в этих излияниях самых законных привязанностей не находится никакого следа мнимых заговоров, которые, как уверяли, эти несчастные плели с врагами своего отечества; в них узнаются, напротив, люди, уверенные в себе, жалующиеся лишь на медлительность правосудия, доверяющиеся своим палачам и говорящие о своём скором освобождении или смерти без аффектации, без горечи, с неподражаемым тоном невинности[49].

X

В некоторых правительственных кругах так мало знали о происходящем, что Петион вечером 8-го велел расклеить по стенам Парижа прокламацию следующего содержания:

«Приглашаем всех наших сограждан, добрых патриотов, составляющих народ, сделать так, чтобы орлеанские заключённые (ныне находящиеся в Арпажоне), если уж решительно невозможно, чтобы они не прибыли в Париж, прибыли туда по крайней мере целыми и невредимыми. Все добрые граждане затем соединятся, чтобы следить, дабы из тюрем не ускользнул ни один из этих заключённых. Мы полагаемся на мудрость и гений народа в этом великом деле».

Пока Петион в этом смущённом и чувствительном стиле возвещал о прибытии заключённых в Париж, Ролан писал следующее письмо администраторам департамента Сена-и-Уаза:

«Меня уведомляют, господа, что государственные заключённые, ранее содержавшиеся в Орлеане, должны прибыть в воскресенье утром в Версаль. Прошу вас сделать все распоряжения, чтобы они могли быть в безопасности помещены в тюрьмы вашего города, и в то же время позаботиться как о жилье и пропитании этих заключённых, так и о жилье и пропитании многочисленной стражи, служащей им конвоем, и парижских комиссаров, которым поручено заботиться об их сохранении. Так как число этих лиц составляет приблизительно тысячу пятьсот, вы понимаете необходимость немедленно принять надлежащие на этот счёт меры.